Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 19

И даже ёлка у нас была самая настоящая! Пашка притащил из лесничества пушистую, пахнущую морозной смолой лесную красавицу. Денег на фабричные стеклянные шары, понятное дело, в станице взять было негде, поэтому игрушки мы мастерили сами. Мама Нина принесла из школы обрезки старых тетрадей и цветной наглядной агитации, и мы весь вечер дружно вырезали из бумаги хрупкие фонарики, клеили длинные разноцветные гирлянды-цепочки и вешали на ветки завёрнутые в серебряную конфетную фольгу лесные орехи.

Наступающий тысяча девятьсот сорок третий год мы встретили на удивление хорошо, по-семейному тепло. На столе исходил паром жирный рождественский гусь, в углу мерцала самодельными бумажными украшениями елка, а баба Лиза, глядя на это великолепие, тихонько молилась перед иконой, прося у бога лишь одного: чтобы её любимый Шурасик поскорее вернулся с фронта домой.

* Александр Матвеевич Жериков погиб вместе со своим артиллерийским расчётом 29 октября 1942 года. Похоронен: Туапсинский район, гора Лысая, братская могила № 5.

Глава 9

Весна сорок третьего настала как-то резко. Вот только недавно мы мёрзли и укутывались в тёплую одежду и вдруг сразу всё изменилось и зазеленела трава. Бомбежки ушли на запад, Грозный больше не горел, но напряжение никуда не делось — все жили сводками с фронта.

В тот полдень баба Лиза возилась у печи, а я сидел рядом, тщетно пытаясь аккуратно завязывать тесемки на чунях, выменянные матерью у кого-то из станичников. Из чёрной бумажной «тарелки» репродуктора на стене, хрипя лился торжественный голос диктора. Передавали очередные указы Президиума Верховного Совета. Слушал его краем уха, как привычный фоновый шум, пока до сознания не долетели слова: «…присвоить звание Героев Советского Союза посмертно… Игнатову Евгению Петровичу и Игнатову Геннадию Петровичу».

Я так и замер с тесемкой в руках. У меня перед глазами с сумасшедшей скоростью закрутилась кинолента моей прошлой жизни.

Краснодар. Солнечный майский день. Перекресток оживленной, вечно забитой машинами улицы Северной и Братьев Игнатовых. Я, пятидесятилетний закупщик Владимир Игоревич, притормаживаю, пропуская пешеходов и думая о невыполненном плане продаж. Для меня «Братья Игнатовы» были просто привычным адресом на карте города, строчкой в навигаторе, фамилией на фасаде Краевой детской библиотеки, буквами на мемориале.

И вдруг этот голос из динамика. Оказывается, указ подписан вот только что, седьмого марта. Оказывается, эти парни погибли всего несколько месяцев назад, совсем недалеко отсюда, на железной дороге под Краснодаром.

А ведь они станут легендой! Правда, в двадцать первом веке об этих кубанских партизанах почти позабудут. Хотя я всегда удивлялся: почему про их отряд не сняли кино? Серьёзно, получился бы интересный военно-исторический триллер!

Чего стоила одна только история, когда Женя и Гена среди бела дня разгромили вражеский дзот и угнали у немцев танкетку. Гена тогда нырнул в люк на место убитого водителя и разобрался с управлением прямо на ходу — помог какой-то технический справочник из отцовской библиотеки, который он листал ещё до войны.

Братья пригнали трофейную бронемашину прямо к крыльцу немецкого штаба и дали продолжительный сигнал. Когда фашисты толпой высыпали на порог узнать, кто там шумит, Женя открыл огонь из пулемета, а Гена начал давить растерявшихся гитлеровцев гусеницами. Устроили им настоящий ад, а потом успешно ушли к своим, хоть саму машину пришлось бросить.

Но позже братья Женя и Гена Игнатовы совершили совсем другой, страшный и великий подвиг. Партизанским отрядом «Батя»* командовал их отец Пётр Карпович Игнатов — директор Краснодарского химико-технологического института. Война собрала вокруг него людей самых мирных профессий: преподавателей, инженеров, химиков, студентов. Вместе с отцом в партизанский отряд ушли четверо его сыновей.

Партизаны воевали не только оружием. В мастерских отряда они сами изготавливали мины, взрыватели и другие инженерные устройства. Особенно грозным оружием стала тяжёлая деревянная железнодорожная мина, которую бойцы прозвали «волчьим фугасом» — скрытый в деревянном корпусе заряд тола и противотанковых гранат был смертоносным и не поддавался разминированию. Обычную дрезину, которую немцы пускали впереди состава для проверки путей, фугасная мина пропускала (не реагировала на малый вес). Именно с таким зарядом в октябре сорок второго года Игнатовы вышли на железную дорогу Краснодар — Новороссийск, чтобы пустить под откос немецкий эшелон.

Состав появился вне графика, гораздо раньше ожидаемого. До его подхода оставались считанные секунды, а минирование рельс ещё не было закончено.

Тогда братья приняли решение, которое невозможно было пережить. Они бросили гранаты прямо в заряд. Взрыв был такой силы, что эшелон с солдатами и техникой полетел под откос. Вместе с ним погибли и сами Евгений с Геннадием. Всё это произошло на глазах их отца.

Неожиданно до меня дошёл истинный смысл того, что делали парни. В моем будущем война казалась набором сухих строк из учебника. А здесь, в хате сорок третьего года, я физически ощутил: братья Игнатовы, умирая на рельсах под Краснодаром, подарили шанс на жизнь нашему Шурасику и многим другим. Они приняли удар на себя, чтобы пятьсот элитных фашистских егерей не дошли до Туапсе.

Диктор перешёл к другим новостям, а баба Лиза, даже не повернув головы от печи, лишь вздохнула. По радио каждый день зачитывали списки погибших и награждённых, и к этой бесконечной хронике смертей у тыловиков давно выработался иммунитет. Оплакивать каждого не хватило бы никаких слёз, поэтому живые просто молча возвращались к работе.

Жизнь упрямо брала своё, заглушая отголоски войны повседневными заботами и вечной крестьянской работой. После снежной зимы земля долго не просыхала, но стоило апрельскому солнцу пригреть по-настоящему, как вся станица дружно высыпала на огороды. Бабы сгребали в кучи прошлогоднюю траву и жгли её, наполняя воздух терпким дымом.

Лопат отчаянно не хватало. Копали самодельными деревянными заступами с железной оковкой, отполированной о камни до зеркального блеска. Кому удавалось, брали в плодоовощном совхозе хромую, чудом уцелевшую лошадёнку с плугом и пахали друг другу вскладчину. Нам, как учительской семье, совхоз тоже выделил огород на меже.

Моё детское тело для тяжёлой работы пока не годилось, поэтому я сидел на поваленном бревне у края участка, укутанный в чью-то старую фуфайку, и наблюдал, как баба Лиза с Пашкой, серые от усталости, метр за метром отвоёвывают землю у целины.

В этот год Павел уже уверенно распоряжался посадкой. Огород они с бабой Лизой вскопали вдвоём, а картофель сажали по новой технологии. Это я подговорил брата, ссылаясь на некого ученого в Харькове. Пашка в свою очередь сумел убедить бабушку не закапывать целые клубни, а разрезать их на части с глазками. Меня же выставил главным свидетелем:

— Валька подтвердит. Профессор так рекомендовал. Просто из-за войны его передовой опыт не внедрили.

Баба Лиза только покачала головой, но спорить не стала. Посадочного картофеля катастрофически не хватало.

Весной сорок третьего вообще ничего не выбрасывали. Картофельные очистки сушили на корм скотине, золу из печки бережно собирали и рассыпали по грядкам. Каждый клочок земли засевали хоть чем-нибудь. Между картофельными рядами приткнули лук, свёклу и немного фасоли. Даже старые прохудившиеся вёдра пошли в дело — в них мама выращивала рассаду помидоров.

Впервые за долгое время люди понемногу начали смотреть в будущее. Фронт откатывался всё дальше на запад. Похоронки в станицу уже не приходили каждый день, а разговоры всё чаще были не о том, как пережить следующую зиму, а о будущем урожае. Осторожно, словно боясь сглазить, женщины прикидывали, сколько удастся накопать картошки, хватит ли свёклы до весны и удастся ли засолить на зиму хоть несколько кадушек огурцов. Впервые за долгие месяцы разговоры были не только о смерти, но и о жизни.