Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 116

Бывший профессор Краснодарского медицинского института, был арестован по статье пятьдесят восемь‑семь – «Вредительство». Семью тогда ломали через колено. Лёньку в ноябре пятьдесят первого с треском вышвырнули из комсомола за «потерю бдительности». Что важно, Леонид фамилию на материну не менял. Там как бы смысла не было. Лучше остаться Радченко, чем в разгар всех этих кампаний получить паспорт с еврейской фамилией Коган.

Лёнька тогда не сломался. Сжав зубы, поступил в техникум на жировое отделение, пахал за двоих, ходил в передовиках учёбы и весь этот год из кожи вон лез, чтобы доказать: он свой, советский. Мы в комитете как раз готовили документы на его повторное вступление в ВЛКСМ, Лёнька был на отличном счету, и Максим Сергеевич его кандидатуру одобрял. И вот теперь, досрочно освобождённый отец пришёл к ним с матерью.

Васька, стоящий рядом со мной, выругался и отвёл глаза. Ответа на этот вопрос Татаринов не знал. Лёнька Радченко весь год выгрызал право быть как все, а теперь прошлое вернулось и встало у него на пути. По его лицу было видно, что он мысленно уже попрощался и с техникумом, и со своей специальностью, и вообще с будущим.

– Значит так, – начал я. – Слушай меня внимательно и не смей раскисать. Заявление твое на вступление в комсомол я из папки пока убираю. Скажем в комитете, что у тебя оценки по физхимии поехали, надо подтянуть к осени. Обычная предсессионная суматоха, никто проверять не станет. Это даст нам время.

Лёнька поднял голову, в его глазах мелькнул слабый луч надежды, но тут же погас:

– Валь, а с отцом что делать? Его первый же милиционер на улице загребёт за нарушение паспортного режима. У него в справке об освобождении – ограничение проживания. Ему в Краснодар нельзя.**

Задачка была непростой. Оба парня смотрели на меня с ожиданием. Леонид с робкой надеждой, а Васька с азартом. Наверняка был уверен, что я как‑то разрулю эту проблему. Так и есть. Максиму Сергеевичу, безусловно, не понравится, но других идей у меня не имелось. Зато хватало сомнений. Одно дело – продвигать комсомольские инициативы, и совсем другое – просить старого фронтовика прикрыть бывшего осуждённого по пятьдесят восьмой статье.

Я постучал в кабинет директора и вошёл.

– А, Жериков… – он устало поднял голову. – Ты чего опять?

Закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и сел. Наверное, вид у меня был ещё тот, потому что директор сразу подобрался.

– Максим Сергеевич, я к вам не по комсомольской линии. И не с рацпредложениями. Я к вам как к человеку пришёл. Можно?

– Говори, Валентин, – кивнул он.

– У Лёньки Радченко, помните, того, что с синтетическим моющим средством, отец из лагеря вернулся. По амнистии. Бывший профессор мединститута, хирург. Статья пятьдесят восемь‑семь. «Вредительство».

Лицо Максима Сергеевича словно окаменело. Он ведь сам Лёньку Радченко двигал в комсомол после той его сенсационной работы. Директор прекрасно помнил, какой фурор Лёнька произвел в горкомхозе со своим порошком из нефтехимического сырья, которое сбережёт тонны пищевого подсолнечного масла. А тут – такой обух по голове.

– Паспорта у профессора нет, прописку в Краснодаре не дают, – стал я быстро перечислять. – Первая проверка – и его обратно в лагерь за нарушение паспортного режима, а Лёньку с треском из техникума за укрытие элемента. Максим Сергеевич, вы же тот анапский запрос от Министерства легкой и пищевой промышленности наизусть помните. Им там в ведомственные санатории врачи нужны до зарезу. Сезон, людей вал…

Директор поднялся с места, подошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на пыльную, плавленую июньским зноем улицу Мира.

– В Анапу, говоришь? – не поворачиваясь, спросил он. В голосе звякнул металл. – Ты хоть понимаешь, комсорг, под что ты меня подвести хочешь? Радченко у нас на хорошем счету, его порошок в Москве отметили. А ты ему и его папаше петлю на шею мылишь.

Он повернулся. Лицо Максима Сергеевича было злым.

– Какая Анапа, Жериков⁈ Голова у тебя на плечах есть или только комсомольский значок на груди? Анапа – это пограничная зона! Там на автовокзале комендатура и МГБ шерстят каждого первого. Паспортный режим строжайший, а у твоего профессора – пятьдесят восьмая статья в справке. Да его на первом же полустанке с поезда снимут, а меня, фронтовика, члена партии с тридцать четвёртого года, за пособничество и укрывательство врага народа к той же стенке припрут! Умный нашёлся, сезонников он устраивает…

Я молчал. Добавить тут было нечего. Насчет погранзоны я, выросший в другом времени, действительно капитально просчитался.

Максим Сергеевич тяжело вздохнул и подошёл к столу. Ярость из него ушла, он выдвинул ящик, достал чистый бланк техникума со штампом и долго крутил в пальцах перьевую ручку.

– Ладно, Жериков. Хватит агитацию разводить, – наконец произнёс он. – В санаторий ему закрыто. Затопчут. Но человека спасать надо, раз такое дело… Слушай сюда. Напишу я отношение не в Анапу, а на наше подшефное подсобное хозяйство в Темрюкском районе. Винсовхоз «Красный Таманец». Оформим его туда временно по линии Минлегпищепрома – заведующим медпунктом, фельдшером.

Директор посмотрел на меня из‑под бровей:

– Там глухомань, степь да лиманы. Настоящая Тамань, край географии. Советское руководство приняло стратегическое решение превратить Тамань в «советскую Шампань» и специалисты там востребованы.В тамошних совхозах паспортов ни у кого отродясь не было, одни справки. Участковый туда раз в месяц на кобыле наезжает – за три литра первача и шмат кубанского сала любую бумагу в райотделе подмахнет, выпишет твоему доктору временное удостоверение. Пересидит он лето, осмотрится. А там, глядишь, в Москве ещё что‑нибудь переиграют. Давай сюда данные этого твоего профессора.

Директор аккуратно начал заполнять бланк. Прежде чем поставить размашистую подпись под гербовой печатью, Максим Сергеевич посмотрел мне прямо в глаза:

– Но учти, Валя. Если эта липа в горкоме или в управлении МВД всплывет – полетим оба. И никакой комсомол тебя не спасет. Понял меня?

– Понял, Максим Сергеевич. Спасибо вам. Огромное человеческое спасибо.

– Ступай, Жериков. И чтоб до осени я про этого профессора ни слова не слышал.

Из кабинета я вышел весь взмокший. Руки запоздало начали подрагивать, а рубашка на спине липла к телу. Непростой разговор получился. Но главное – результат есть! Всё же Максим Сергеевич человечище!

К Радченко домой отправились втроём. Васька меня в район, близкий к Дубинке, не отпустил. Потому в комнатушку семейства Радченко мы набились, как сельди в бочку. Расселись прямо на кровати, больше места нигде не было. Профессор было насторожился, когда с сыном столько приятелей пришло, да ещё и незнакомых ему, но я тут же вытащил из кармана сложенный бланк техникума с подписью Максима Сергеевича и положил перед ним.

Георгий Васильевич взял документ. Он начал читать, и на глазах блеснули слёзы.

– В винсовхоз… Фельдшером… – прошептал он. – Значит, опять к делу? Молодые люди, как вам это удалось?

– Директор у нас мировой мужик, Георгий Васильевич, – ответил я. – Пересидите лето, окрепнете. Глядишь к осени всё изменится.

Насчёт того, насколько оно изменится, я точно не знал. Но должен же уже вскоре Хрущёв «встать у руля». Знать бы, когда эта его «оттепель» начнёт проявляться. Точно ли в шестидесятых или и пятидесятые захватит. Правда, у нас только середина 1953 года. В любом случае больше помочь профессору я не смог. Единственное, что посоветовал, это сделать заранее фотографии. Вдруг всё же получится получить там временное удостоверение личности.

Возвращаясь с Васькой домой, мы с ним прикидывали, как могло сложиться у отца Борьки. Его статья всё же не такая суровая, как была у профессора Радченко. Могли его уже тоже выпустить? С другой стороны, медики все попали под амнистию. Про это в газетах писали: мол, всё ранее написанное – фальсификация.

А теперь представим, что отец Бориса вернулся и… Квартиру забрали, имущество конфисковали. Жена с ним развелась и ушла с сыном неизвестно куда. Близких родственников у них нет. Борька говорил, что все во время войны погибли. Те друзья, которые на проверку совсем и не друзья оказались, если что и скажут, так только про развод. Писем в лагерь Анна Ивановна не писала, беспокоясь о репутации сына.