Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 8

Пауза.

— Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?

Пауза, и Варя тихо засмеялась чему-то, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Я честно закрыл глаза.

— Да ладно?.. И он ничего не заметил?

Пауза.

— А Сема знает, что ты его коржи ночью… А. Ну, значит, теперь знаю я. Страшная ты женщина, Ладушка.

Пауза.

— Комнату? Мне? Погоди, а зачем мне комната, я же теперь… — Варя запнулась и, по-моему, покраснела: в темноте не видно, но пауза была краснеющая. — Ну, на всякий случай пусть будет.

Пауза.

— И шкаф?.. Ладушка, ты меня балуешь.

Я спросил по своему каналу:

«О чем разговор, родная?»

[Не подслушивай.]

«Я лежу рядом».

[А ты спи , не лежи . Это дело женское.]

— … нет, ну сегодня я испугалась, конечно, — говорила тем временем Варя потолку. — Только знаешь, чего больше испугалась? Не этих. А что вот это все… — она повела рукой, и в жесте поместились и комната, и дом, и, кажется, я, — … что я это все могла больше не увидеть. Глупо, да?

Пауза.

— Спасибо, что была со мной. Там, в ухе. Я как голос твой услышала, так сразу… ну… перестала быть одна.

Пауза.

— А он?.. Да не притворяется он, спит. Я по дыханию слышу… Что значит «а я лучше слышу»? Ну все, все, сдаюсь.

Пауза, короткая.

— Нет. Знаешь, а я, пожалуй, не против.

Пауза совсем длинная. Что ей ответила Лавка, я скорее всего не узнаю никогда, но я не был против. Но Варя вздохнула по-другому, легче, повернулась, устроилась щекой на моем плече и уснула на середине какой-то последней, уже сонной фразы.

Свет ночника, которого и так почти не было, сошел на нет.

[Спи, милый. Обоим вам сп окойной ночи .]

«Дело женское?»

[Не твоего ума. Спи.]

Я уснул, улыбаясь, и ребро мне почти не мешало.

Глава 4

Утро вышло такое, что в него захотелось переехать насовсем.

На кухне было не протолкнуться в самом буквальном смысле: три на четыре метра, и в них Сема у печи, Ася с чайником, Варя с кофейником и я, зашедший, как выяснилось, зря. Меня развернули в столовую с формулировкой «раненым у печи не место».

— Мне три недели это слушать?

— Две с половиной, — уточнила Ася. — Иди-иди.

Сема никого к сковородам не подпускал, оборону держал локтями и спиной, и пахло из-за его обороны так, что сама собой начинала вырабатываться слюна. С грядок он заранее принес корзину зелени и редиску, а уже под самую готовку набрал других овощей.

Азалия вышла к столу последней, прекрасная даже в утреннем беспорядке, оглядела толчею и заняла место с немного даже забавной с учетом того, сколько она у нас уже жила, неловкостью. Кофе Варя налила ей первой: у них это было уже отработано.

Жаров пришел к самому столу: по делу, но дело уместилось в три фразы. После инцидента с попыткой похищения Вари пост у лавки выставлен, двое стражников, смена в полночь. Дальше он был усажен на лучшее место и завален едой.

— У вас всегда так? — спросил он, обозревая стол.

— Это Сема еще сдерживается, — сказала Варя.

— Я не сдерживаюсь, я соизмеряю, — отозвался Сема от печи и поставил на стол кастрюлю, которую следовало бы соизмерить с ротой.

Жаров ел именно так, как человек, у которого дома никто не готовит: молча, сосредоточенно и с накопившейся благодарностью.

— Я к вам с постом еще зайду, — пообещал он между делом. — Проверить.

За столом было тесно: локоть к локтю, и передай масло, и куда ты столько кладешь, и Семин голос поверх всех. Я смотрел на это и ел, и слушал, и думал, что тесно — это неправильное слово. Полно. Вот правильное.

[Полный дом, милый.]

Голос у Лавки был теплее печки, и она, очевидно, думала о том же, о чем думал я.

[Я об этом мечтала знаешь сколько? Все спальни заняты. Все стулья заняты. Кухня не справляется!]

— Кухня справляется! — возмутился Сема, которому она, очевидно, сказала то же самое.

— С чем справляется? — не понял Жаров.

— Со всем, — хором ответили Ася и Варя.

Ася поставила чашку, оглядела стол, всех нас в тесноте и сказала то, что, наверное, вертелось у каждого:

— Смешно выходит. Получается, в чем-то спасибо господам столичным: без них Варя бы еще год стеснялась переехать.

— Это Петя виноват, что меня так долго не звал! — начала Варя, покраснела и уткнулась в кофе.

Смеялись все, кроме меня: мне было нельзя. Я улыбался с закрытым ртом и берег ребро, и Жаров, глядя на меня, зачем-то делал то же самое.

Стройка началась на рассвете, вся сразу, как по команде. Собственно, скорее всего по команде она и началась.

Я проснулся от грохота: на выкупленных домах, на всех разом, вставали леса. К полудню улицу с двух сторон перегородили щитами с надписью «Проход закрыт, ведутся работы», у третьего подхода развезли телегами грязь, и лавка оказалась внутри кольца оцепления. Вот зачем скупали улицу. Чтобы не появилось возмущений у владельцев.

Рабочие были обычные, из артелей: им платили, они стучали. Один, помоложе, каждое утро здоровался со мной через щит, воровато оглянувшись на десятника. Злиться на них было не за что, и мстить не за что, так что я запретил себе и остальным даже это маленькое удовольствие.

Клиентов стало можно считать по пальцам. Прорвавшийся к нам в среду господин отряхивал брюки от известки и высказывался минут пять, не повторяясь:

— Это не улица, это фортификация! Щиты! Обход в три квартала! Там доски через грязь, и по доскам очередь, потому что доска одна! Я к вам, Петр Алексеевич, как в крепость прорывался!

— Осадное положение, оно самое, — подтвердил я. — Чаю?

— Чаю, — сдался он.

Купил он в итоге на двести рублей, а высказался на всю тысячу.

Тонкую работу пришлось перенести на ночь: с рассвета до темноты дом дрожал от ударов, и держать резец ровно было невозможно, даже несмотря на то что Лавка частично глушила грохот и вибрации. Но ночь есть ночь: я стал спать в лучшем случае по пять часов в сутки, да и то по частям.

В середине октября я сел считать убытки.

[Выручка четверть от сентябрьской, милый. Постоянные еще ходят, но случайных нет совсем. Запасов и денег хватит до зимы. Дальше…]

— Дальше придется просто распродавать товары по дешевке, лишь бы был оборот.

[Я не хочу распродажу. Мы столько эти товары собирали!.. ]

— Я тоже не хочу. Значит, до распродажи надо успеть что-то поменять.

Самое паршивое в этой арифметике было не в цифрах. В прежних моих войнах я знал, куда бить в ответ: Виктора, Савельева. А эти двое уехали в столицу сразу после ужина, и с тех пор меня били исключительно их руки: наемные, купленные, подставные.

Рук было много, хозяева далеко. А вся моя сила была здесь, в этом городе.

[Мы обороняемся, милый.]

— Я так не привык. И привыкать не собираюсь.

[У тебя уже есть мысль ? ]

— Есть. Сырая. Дозреет, скажу тебе первой.

[Уж пожалуйста.]

Но прежде чем я что-либо решил, привалило еще плохих новостей.

Варя вернулась с работы в четверг, раньше времени, и по ее лицу я все понял еще до первого слова.