Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 32

— Тогда в чем?

— В том, что за почти два года, что я знакома с Петром, я поняла, что, если ситуация позволяет отнестись к ней без стресса, нужно делать именно это, потому что жизнь одна и нервы не восстанавливаются.

Я искренне похлопал Асе. Она и правда многому у меня научилась.

— Засада, в которой людям плохо, кончается раньше, чем нужно, если это, конечно, не какие-нибудь военные, — добавил я. — Кто-нибудь замерзнет, обозлится, начнет торопить. А нам, возможно, сидеть тут не один день. Если бы не нужно было прятаться, я бы еще и гирлянды сюда протащил для атмосферы. А вот пледики захватить точно можно. И не забывай про суп.

Виктор откинулся на парапет.

— В банковском деле это называют длинной позицией. Большинство прогорает не потому, что ошиблись в расчете, а потому, что не досидели.

— И часто ты досиживал?

— Чаще, чем мои конкуренты. — Он помолчал. — Поэтому меня и не любят.

— Тебя не поэтому не любят, — сказала Варя, помешивая в котелке, и Виктор неожиданно хмыкнул.

Пока мы ели суп и философствовали, Сема работал. Лавка вела мне его линию вполголоса, и я складывал картину из ее коротких фраз. Человек добежал до трактира у рынка и нырнул внутрь. Сема встал снаружи, у коновязи, между двумя лошадьми.

[Стоит нюхает, милый. Говорит, там блины жарят. Говорит, что за такое дежурство полагается надбавка блинами. Я записала.]

Через десять минут человек вышел, а в дверях за его спиной мелькнуло чужое лицо, которое Сема запомнил: широкое, со шрамом через бровь.

А дальше была Лиственная: улица тихая, с одной стороны дровяные склады за высокими заборами, с другой два жилых дома с темными окнами. Человек прошел ее всю, свернул в подворотню между складом и крайним домом и пошел вглубь, туда, куда не доставал даже отсвет с улицы.

У дальнего угла, где стена встречалась с водосточной трубой, он остановился, стянул рукавицу зубами и запустил голую руку в щель за трубой, по самое плечо.

Дотянуться он не успел. Сема вырос за его спиной без единого звука, и через три секунды человек лежал в снегу, связанный по локтям, с собственной варежкой во рту вместо кляпа.

[Сема шарит в щели… Говорит: там железка. Рычаг, утоплен в нишу, холодный. Спрашивает, дергать ли.]

«Дергай».

[Дернул. Говорит: «Ничего не бахнуло». Стоит слушает. Тихо. Совсем тихо, милый, я через него слушаю: ни звука.]

«Ничего страшного. Пусть избавится от человека Шершня и возвращается к нам».

Груз Сема отнес на плече, дворами, к ближайшему отделению стражи, и там мне оставалось только поверить Лавке на слово, потому что описать это она толком не смогла: пустой проулок, три Семиных шага, сверток у крыльца, и Семы уже нет. Городовой, вышедший на скрип снега, нашел у порога связанного человека с варежкой во рту.

К десяти Сема вернулся к Рождественской и поднялся к нам.

Трое пришли к полудню.

Они подошли к дому номер семь порознь, с разницей в минуту, но вошли друг за другом, и по тому, как каждый оглядел улицу перед дверью, было ясно две вещи: во-первых, это явно не просто мастеровые. Но с другой стороны, они также явно не были профи.

О чем говорили наверху, мы не узнали: маячок остался лежать там, где Шершень его бросил. Но через полчаса трое вышли и разошлись в три стороны.

— Разбираем, — сказал я, поднимаясь и на ходу прикидывая пары. — Ася, твой мелкий. Сема, армяк. Мне последний. Варя, вы с Виктором остаетесь.

«Лада, с них глаз не спускай».

Я посмотрел на Варю.

— Тебе будет спокойно тут? — уточнил я.

— Конечно.

— Если что…

— Петь. — Она отобрала у меня пустую миску. — Я не сахарная, и за себя постою если что. Идите уже.

Мой оказался самым скучным. Он шел ровно, не оглядываясь, до самого Земляного вала, и я шел за ним квартал за кварталом, прикидывая место. У людных перекрестков брать было нельзя, у стражи на виду тем более.

В итоге место нашлось само: безлюдный проезд вдоль стены, двести метров без единой подворотни. Там он споткнулся на ровном месте: невидимая подножка выбила у него шаг, воротник его же пальто рванулся назад и вниз, а руки прижало к бокам раньше, чем он понял, что падает. Я подошел, когда он уже лежал, глядя в небо не понимающим взглядом.

Я связал его его же кушаком, проверил карманы: нож, полсотни рублей мятыми бумажками, пара золотых колец, явно краденных. До отделения стражи его пришлось нести телекинезом по параллельному проулку, придерживая за шиворот, как несут кота, и со стороны, надеюсь, этого не видел никто.

У Аси вышло тише. Ее мелкий был дерганый и оглядывался через каждые двадцать шагов, но невнимание держало его слепым: он посмотрел на Асю четыре раза и четыре раза не увидел.

Она вела его, не приближаясь, до самых бань, а когда он свернул в глухой тупик, чтобы пробраться через дыру в заборе и срезать дворами, вошла следом. Чтобы он не увидел ее лицо, она окружила его стеной огня, пригрозив спалить, если закричит, а потом за пару минут нарисовала прямо на снегу пальцем грубый круг ритуала. Ее пятого ранга оказалось более чем достаточно, чтобы сработало и это и мелкий рухнул на землю, вырубившись.

Как сработал Сема, отдавший Асе свой маячок, я не знал, но был уверен, что он справится также чисто. Так что к часу дня уже все трое должны были лежать каждый у своего отделения стражи, в разных концах города. По дороге назад Ася догнала меня на перекрестке.

— А если за ними ничего нет? Если их отпустят?

— Задержат для дачи показаний в любом случае: связанный человек у крыльца это происшествие. Но вообще… — я почесал голову под шапкой. — Шершень собирал явно наспех. Люди, которых можно быстро нанять на такое дело, чистыми на руку не бывают. У каждого что-нибудь да найдется. В любом случае несколько дней мы выиграли, а больше и не надо.

[Милый, доложу про крышу, раз ты спросить стесняешься. У них там все цивильно. Разговаривают про искусство.]

Сема даже без маячка вернулся первым и до нашего прихода успел съесть все, что оставалось в котелке. Я поднялся после Аси и застал картину: Варя отчитывает Сему за котелок, Сема кается с полным ртом, а Виктор наблюдает за этим поверх кроссворда с лицом человека, который решил больше ничему не удивляться.

Вскоре мы снова сидели у печки все шестеро, считая Лавку.

— Четверо за один день, — сказал Виктор, откладывая кроссворд. — У него остался кто-нибудь?

— Вряд ли.

— Тогда что он будет делать?

— Ничего. — Я подбросил в печку полено. — В том и штука. Ему ничего не осталось делать. Только думать. И теперь начинается самая приятная часть. Для нас, разумеется.

— В каком смысле?

— Смотрите, что у него сейчас есть, — сказал я, когда все расселись. — Записка и тишина. Курьер не вернулся. Трое, которых он созвал утром, разошлись по поручениям и пропали. Ни один не выйдет на связь, потому что все четверо сидят у стражи. Естественно, он подозревает, что это мы. Но даже так, подтвердить, что угроза пустая, некому. Проверить, целы ли вещи, можно только одним способом: добравшись до схрона. Схрон он прятал так, что его никогда не нашли. Но именно поэтому он должен будет пойти туда. Не сегодня, конечно. Он будет держаться, он умеет ждать. Вот только ждать в засаде, понимая, что все идет по твоему плану и ждать, когда у тебя, может быть, уже ничего не осталось, это разные вещи. Страх за коллекцию будет есть его часами. И в конце концов он не выдержит. Он уже сейчас в тихой панике.

— Откуда ты знаешь? — спросил Виктор. — Ты говоришь так, будто стоял у него за плечом.

— Считай, что у меня хороший слух.

Виктор посмотрел на меня, на Асю, на хихикнувшего Сему, махнул рукой и снова достал сложенную газету с недорешенным кроссвордом.