Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 21

— Шершень, стоп! — выдохнул я.

Но старик уже тронул механику, самую малость, пробуя ход. Сдвинулась одна пластина. Нить дернулась, и по хранилищу прошел короткий звук: одна чистая нота, высокая и тонкая, будто где-то тронули струну. В следующий миг я накрыл контур маной и задавил его, но нота уже прозвучала, и еще секунду висела под сводом, тая.

[Твою-то мать!]

Все замерли.

Сема бесшумно опустил заслонку фонаря до конца, и тьма стала полной. Я слышал, как рядом едва дышит Ася, как за дверью, в коридоре, затаил дыхание Виктор.

Мы стояли в черноте, каждый там, где его застала нота, и ждали. Холод хранилища заползал под одежду, но шевельнуться, чтобы согреться, никто не смел.

Прошла минута. Потом другая. Где-то далеко, за несколькими стенами, скрипнула дверь, простучали ленивые шаги, и мужской голос буркнул что-то другому голосу. Слов я не разобрал. Второй голос ответил так же лениво. Шаги потоптались и стихли.

Я перевел дух. Похоже, охранники решили, что это сбой системы.

— Подождем еще, — прошептал я в темноту. — На всякий случай.

Мы простояли впотьмах еще минуты три, пока тишина не стала совсем ровной. Потом я тронул Сему за рукав, и он приоткрыл фонарь снова.

— Теперь начисто, — сказал я. — Шершень, руки от дверцы, пока не скажу.

На этот раз я снял сигнальный контур целиком, распустил его нить до самой стены и убедился, что он мертв и молчит. Только после этого кивнул старику. Механику он добрал за десять минут, легко, будто разминаясь после долгой двери хранилища. Замок сдал, и тяжелая дверца пошла в сторону.

Внутри, помимо еще пары вещиц, на бархатной подушке, лежала корона.

Я взял ее в руки. Она была тяжелее, чем я представлял. Спереди горели крупные самоцветы, старой ступенчатой огранки. А сзади, на затылочной дуге, сидел он: неприметный зеленый камень, каких на короне было еще с десяток. Лиарит.

Я поднес перстень ближе и в последний короткий раз пустил его в дело, проверяя корону и камень. Ася за плечом снова придержала сеть. Все было нормально, никаких сигналок на самой реликвии не было. Можно было начать гранить принесенный изумруд.

Огранка была старая, уже нигде так не резали, но это не значило, что я не смог бы повторить. Только нужно было время.

Сема уже раскладывал у стены походный стол Шершня. Я сел, придвинул фонарь, оставив от него узкую щель, и начал доставать из чехла инструмент. Ася чертила на полу знаки для ритуала колдовства, которое должно было скрыть звук работы ювелирной машинки.

Краем глаза я заметил, как Шершень отошел в сторону, к раскрытым коробам, и склонился над одним из них.

Резать камень вот так, в максимально кустарных условиях, лишь при свете семиного фонаря, без права на ошибку и с жестким таймингом, потому что мы не могли возиться до утра, было совсем иным опытом.

Но я знал, что должен справиться. Изумруд Виктора я зажал в тисках, включил машинку, получив отмашку от Аси, и приступил к работе.

Первые грани легли легко. Я снимал материал, сверяясь с оригиналом: восемь сверху, шесть снизу, косой скос на площадке. Изумруд был действительно прекрасен, по чистоте превосходя даже Грань из перстня, и отлично слушался инструмента. За три дня тренировки на бериллах я набил руку, вспомнив старые времена, и теперь работал почти на ощупь.

Я дышал ровно, касался камня мягко и даже нежно, и время перестало для меня существовать: остались только зеленая капля в тисках, узкая полоса света да мерное шорканье бора.

Тишина в хранилище воцарилась почти абсолютная. Сема замер у двери, огромный и неподвижный, наша страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Ася сидела на перевернутом ящике, положив руки на колени, и через равные промежутки прикрывала глаза: она держала сеть невнимания и слушала подходы. Шершень устроился поодаль и, кажется, дремал, хотя я не поручился бы, что он спит по-настоящему. Виктор стоял на своем посту, в углу у двери, и я видел из хранилища его спину и локоть.

[Красиво режешь, милый. Я смотрю и любуюсь. Только не гони. Успеешь.]

«Знаю. Не гоню».

Час прошел незаметно. Я снял верхнюю коронку, вывел рундист, взялся за низ. Дело шло к тому, что через час с небольшим у меня будет второй камень, неотличимый от первого для всякого, кроме мастера с манощупом.

И тут Виктор сошел с поста. Я услышал, как он сделал шаг, и поднял голову.

— Виктор, — сказал я негромко, не отрываясь от камня. — Куда?

— Разомну ноги. Гляну западный коридор заодно, раз уж стою без дела.

— Вы не без дела. Вы на посту. Вернитесь на место.

Он остановился, но не вернулся. В полутьме я видел, как он пожал плечами.

— Петр Алексеевич, при всем уважении. Толку с меня тут ровно ноль, и мы оба это знаем. Обход прошел двадцать минут назад, их не будет еще двадцать, и в эту часть они все равно не заглядывают. А если они сюда и спустятся, нам в любом случае конец, со мной или без меня. Я тут просто стою и грею угол. — Голос у него был ровный, чуть скучающий. — Не истерите и занимайтесь своим делом. Я через десять минут вернусь.

И ушел в темноту, прежде чем я успел ответить. Ася открыла глаза и посмотрела ему вслед, потом на меня.

— Пусть идет, — сказала она тихо. — Меньше народу над душой.

Я промолчал и вернулся к камню. Спорить с уходящим было поздно. Но это мне очень сильно не понравилось, и не потому, что Виктор нарушил правила.

Минут пять было тихо. Я довел скос, перешел к соседней грани, поймал ритм. И вот на этом ритме, когда руки жили сами, а голова наполовину отключилась, Лавка сказала мне в ухо:

[Милый. По лестнице идут.]

Я поднял глаза. Черт, надо было сказать Семе встать на место Виктора, пока того нет… а так никто не подал сигнал вовремя!

— Ася, — выдохнул я.

— Слышу.

Она вскинулась с ящика, метнулась к двери и прижала ладони к косяку. Губы ее задвигались. Но я видел ее лицо в щели фонаря и понял по нему, что дело худо.

[Милый, она говорит мне, чтоб я тебе передала. Она не успевает разогнать невнимание как надо. Шанс, что сработает, невелик, и все зависит больше от того человека, что придет. Если он силен умом, то заметит, несмотря на колдовство.]

«Понял».

— Сема, дверь!

Тот тут же подскочил к двери на какой-то буквально нечеловеческой скорости и с совершенно неожиданной для такого огромного тела грацией, и затворил ее совершенно беззвучно. Я заметил на лице увидевшего это Шершня ошарашенное выражение.

Худшее выглядело так. Караульный спускался по лестнице, проходит коридор и подходит к хранилищу. В двери было окошко, забранное мутным стеклом, но сквозь него, если подойти вплотную и всмотреться, даже без света фонаря можно было различить мою фигуру.

Мы с Шершнем почти одновременно рванули в стороны и спрятались за коробами. Так нас будет незаметно от двери. Но машинка осталась на месте, я не мог так быстро собрать весь инструмент. Если охранник войдет внутрь и посветит по сторонам фонарем, он скорее всего заметит то, чего тут быть не должно.

Сема прижался к стене у двери, чтобы его тоже не было видно в окошко. Опустил руки и чуть согнул колени. Я знал эту его позу.

Если караульный откроет дверь, Сема схватит его раньше, чем тот успеет вдохнуть для крика. Но это будет означать связанного человека в углу и конец всей нашей чистой работе.

Шаги дошли до нижней ступени, прошли по коридору, за угол. Замерли у двери хранилища. По стене над моей головой прошелся луч фонаря, которым охранник светил в окошко.

Я слышал, как он дышит и как поскрипывает под ним половица, когда он переминается. Сердце у меня билось гулко и медленно, отдаваясь в кончиках пальцев.