Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 12

К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.

Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.

— Все живы?

— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.

Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.

Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.

Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.

У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.

[Милый.]

— Да, родная.

[Мы хорошо горим?]

— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.

Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.

Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:

— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!

— А у меня три банки глазури… две банки глазури.

— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.

Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.

Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.

Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.

— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..

[Не скоро, милая. Мне его заново почти что растить: стены прогорели, я их закрыла и буду перестраивать. Двери туда закрою и пока не буду открывать. Засыпать, как во время расширения, не буду, но мне понадобится около недели.]

Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.

Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.

Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.

Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.

— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.

— А Навский? — спросил я.

— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.

Однако, это не значило, что для парочки глав Граней всё снова собиралось пройти без последствий. Газеты занялись всем остальным, и с аппетитом.

«Ночной поджог на Тихом канале». «Нападение на стражей порядка». «Злоумышленники схвачены на месте преступления». Благодаря связям, моим и Николая, про нас писали сочувственно и с подробностями, часто наполовину выдуманными.

Я, если верить одному листку, тушил пожар «голыми руками, презрев опасность», а Сема и вовсе «вынес из огня семерых». Сема вырезал заметку и убрал в нагрудный карман: спорить с прессой он не собирался. Про Хмелева писали много и в том числе про его столичные связи: туманно и со вкусом.

Но в данном случае я лишь поддерживал такие преувеличения и, собственно, сам их активно плодил. То, что я не собирался опускаться до уровня Навского и Устюгова, не означало, что я был ангелом.

Лара, заглянувшая с корзиной винограда «пострадавшим от злодейства», доложила и салонную сводку: в гостиных Грозова историю не без ее участия пересказывали в нашу пользу, с вариациями от героических до слезливых. И всякий, кто недавно крутил носом на «лавочника», теперь припоминал, что всегда был о нем высокого мнения.

Город развернулся к нам за одну неделю. У лавки, месяц простоявшей в осадной тишине, снова стало людно: шли смотреть на дом, который не смогли сжечь, шли сочувствовать, шли просто поглазеть, а поглазев, что-нибудь покупали. Стройка вокруг присмирела: заказчику лесов и щитов стало не до фортификации, и даже грохот по утрам сделался жиже.

И только одно имя не прозвучало нигде. Ни в показаниях четверых, ни в бумагах Хмелева, ни в газетных намеках, ни в салонных пересудах, которые доносила Лара.

Устюгова не было. Нигде, ни следа, ни тени: человек, начавший эту войну в ночь после ужина, прошел через нее, не коснувшись ни одной бумаги.

— Заметь, — сказал я Лавке, откладывая последнюю газету. — Навского город вычислил по одному Хмелеву. А второго как не было.

[Второй и страшнее, милый.]

— Да уж.

Через день после ареста Хмелева у лавки сменилась охрана. Вместо двух стражников заступили двое из МОЛОТа: боевые артефакторы, немногословные, с тяжелыми кобурами и в таких же, как у Марка, куртках, и по тому, как они с первого дня расположились, было ясно, что Жаров очень постарался, выбивая их на пост у Лавки.

— Постоят у вас до весны, — сказал Жаров. — Не спорь, Петр. Мне так спокойнее, и тебе работать.

Я не спорил. Мне действительно было пора работать, и об этом предстоял разговор. Его я начал ночью, с той, с кого начинались все мои решения.

Мы сидели вдвоем в мастерской. Считали вслух, не торопясь, и выходило все довольно печально.

— Смотри, что получается, родная. Осада спала, торговля оживает. Но даже к зиме мы не вернемся к прежним оборотам. После пожара они скорее всего залягут на дно на какое-то время и перестанут предпринимать новые шаги, но старые никуда не делись. И этого очевидно мало.

[Мало для открытия якоря.]

— Точно. В нынешнем темпе мы не успеем накопить на следующее большое расширение. Торговля кормит дом и кормит хорошо, но для тебя этого недостаточно.

[И что ты намерен делать?]

— Придется зарабатывать деньги и другой работой. Варю и Азалию уволили, к тому же я бы в любом случае не согласился бы отпускать их из лавки надолго, так что с клиентами есть, кому общаться. А значит я смогу зарабатывать деньги и другой работой. Выездной, как раньше. Частные заказы, сложные случаи.