Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 50

— Мы не бояре, мы не знаем. Говори, отец Филарет.

— Слабый им нужен царь. Чтобы они друг друга грызли помаленьку, не наглели, а он им и слова сказать против не мог. — Романов перекрестился. — Сам грешен. Соблазн великий был. Сын же у меня. Только… Только сына моего никто позволить выбрать не даст. Если Михаила моего поставят, все решат что править я буду. А мне куда дорога тогда? В дальний монастырь, в могилу или подле трона. Первый еще куда ни шло. Грешен я. Замаливать буду. Но сына тут изведут. Боюсь. Второй. — Он замолчал, вздохнул. — Кто жить — то не хочет, а? — Вопрос был риторическим. — Ну а третий. Никто из бояр не позволит. И если удастся каким-то чудом. То что? Все, как с Шуйским выйдет и с Годуновым. Нет. Сына я не дам.

Все молчали, переглядывались, а Филарет продолжал.

— А здесь дело иное. Раз хана убили. Мыслю я, что есть у Воротынского, или кто там вокруг него собрался, кто у них там главный, пока не ясно. Но есть у них свой человек. Свой кандидат. Мыслю, это сын Симеона Бекбулатовича, как с Дмитрием было, чудом спасшийся. А может и реально существующий. Тут. — Он вздохнул тяжело на манер Григория. — Смута, кто тут его разберет. Слишком многие мертвы, слишком давно все это творится, и люди устали. Земля наша истощилась, плачет она кровавыми слезами. Тишины хочет и мира.

Повисла тишина. Где-то минуту собравшиеся молчали и нарушил ее Григорий, смотрящий в окно.

— Ведут. — Насупился он. — Ведут, и там это. — В голосе прозвучало удивление. — Заруцкий с ними и при нем казаков десяток. Интересно, ему — то чего здесь?

— Этого черта нам еще не хватало. — Перекрестился Филарет. Ему явно был неприятен атаман донской. Еще бы. Они с ним в Тушино были, и видимо каждый про другого что-то да знал, недоброе и этакий зуб имел. А потом разбежались. Один в Москву, один к Жигимонту, а потом от него к Игорю Васильевичу.

— Если казак на нашей стороне, это славно. — Улыбнулся Григорий. Ему наоборот казалось, что свой своего с Поля поймет лучше. Да один из них был служилым дворянином, посаженным на землю, а второй лихим казаком. Но кое-что общее все же у них было. Не Московский гонор и норов, а свой, Полевой.

Вошли они вдвоем через краткое время в сопровождении людей Романова и служилых, снятых с охраны ворот.

— Здраве будьте, люд служилый. И ты, отец Филарет. — Поприветствовал всех Заруцкий, сделав шаг вперед, и замерев осматривая собравшихся в приемном покое. — Боялся я, что рановато буду. А вы тут уже думу думаете. Вот, у ворот. — Махнул рукой в сторону татарина. — Меня — то там собратья знают. Лицо мое приметили. Повезло. А этого, что прибился. — Он глянул на трясущегося то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего еще, гостя. — Не признали. Ты же Филарет его тоже знаешь, как и я, подтвердишь. Касимовский он. Сын хана. Имя запамятовал я.

— Да. — Буравя взглядом атамана, процедил Филарет. — Мухаммед-Мурад.

В комнате все отчетливее пахло кислятиной, источаемой телом немытого испуганного татарина. Одежда его была местами порвана, испачкана. Сам вид этого человека был достаточно жалкий и тщедушный. Он не вызывал симпатии и какого-то уважения. Вроде бы богатая одежда, но это не парадный халат, не кафтан, а что-то повседневное. Даже больше нижнее. Такое сыновья знатных татар не носят напоказ.

Видно, не успел он прихватить с собой ничего. Убегал впопыхах.

Когда он двигался, то запах усиливался, а когда заговорил, стало понятно что состояние его, итог не только ночного бегства и лазания по канавам и подворотням, а еще довольно долгого возлияния и совершенно не богобоязненного образа жизни.

— Я… Хан Ураз-Мухаммед. Он. Он отец мой. Да. Казак и Священник Филарет. Патриарх из Тушино. Да. Я знаю их. Я пришел просить защиты. Я. Меня. — Его трясло и соображал он явно очень и очень туго. Лицо осунулось, было бледно и даже малость зелено. Зуб на зуб не попадал.

— Что с тобой стряслось? Где твои люди?

— Мои люди. — Сын хана зло зыркнул на Григория, задавшего этот вопрос. — Мои люди ночью пытались меня убить. Кто-то убил моего отца. Думаю. Думаю стрельцы, что окружили наш дом. Что схватили отца. Позор, какой позор. — Замотал он головой, но тут же замер. Икнул. Задышал тяжело. Видно его мутило, и тошнота подступала к горлу. Но надо отдать должное, парень собрался и продолжил — Тело принесли. Я скорбел.

Он шмыгнул носом, окинул стол в поисках пития, но не нашел даже воды в кувшине. Провел языком по губам, провел рукой по лицу, и только больше размазал на нем грязь. Грудь его колыхалась от тяжелых вздохов, а выдохи приводили стоящих рядом к желанию отойти подальше. Так он и остался один, а все люди вокруг отступили.

— Я плакал об этой утрате и молил Аллаха. — Выдал он после паузы. — Просил его наставить меня, несмышленого, на путь истинный.

— Пил? — Спокойно спросил Заруцкий, единственный оставшийся стоять рядом. — Зелено вино, брагу, мед, квас? Чую, пил. Тяжко.

— Я скорбел. — Выпалил молодой татарин, сбился, закашлялся.

— Дайте болезному воды. Христа ради, хоть и магометанин он, но невозможно же смотреть как страдает. Вижу. Смилуйтесь православные. — Усмехнулся атаман. Его фраза заставила пару клерков, что слушали у двери, начать искать что-то для страждущего после злоупотреблений.

Сын хана недобро зыркнул на казака. Чувствовалось, что у них имеется некоторая неприязнь, и Ивану Мартыновичу доставляло удовольствие подсмеиваться над молодым татарином. А того это сводило с ума, но ответить он ничем не мог. Атаман — то прав. А правда, как известно, глаза колет.

— Говори. Что дальше — то? — Не выдержал Филарет. — Как ты тут оказался и в таком виде?

— Я скорбел. — Повторил татарин в очередной раз. — А потом. Потом пришли они. Мои люди. Псы! Шакалы! — Хрипло выкрикнул, ощерился. — Падаль! — Помолчал, вновь провел языком по высохшим губам. Ему очень хотелось пить и слова давались с трудом.— Мой слуга. Мой верный, единственный верный человек. Он защитил меня, дал время сбежать. И я. Я прыгнул в окно.

— Удачно. — Хмыкнул Романов. — Ноги целы.

Вся Москва шепталась уже который год о том, как царь Деметриус во время того, как на него налетели люди Шуйского, застигли врасплох в опочивальне с Мнишек, неудачно выпрыгнул в окно. Он подвернул ногу, и это стало причиной его всех последующих бед, приведших к смерти. Кто знает, упади он успешно и сумей уйти от заговорщиков, может быть, Смута закончилась бы уже тогда и был мир. А может и уния. Кто знает.

Но, проклятая нога подвела, Деметриуса схватили и изрубили, а потом…

— Так. — Процедил Романов.

— Если на сына хана напали, хотели убить. Если убит его слуга. — Начал говорить Афанасий Крюков, человек решительный и готовый действовать. — Мы можем идти туда, схватить заговорщиков. И допросить. А в ходе расспросов выяснится что-то еще. Не просто же так они своего…

Клерк притащил крынку полную воды, вручил страждущему татарину, скрылся с глаз. Тот вскинул ее к губам и начал жадно пить. Хлебал, останавливался, хлебал. А все остальные смотрели на него и как-то разговоры все в этом поутихли. Думали все что да как. В словах Крюкова был некий толк.

Улыбался только Заруцкий. Он уже кое-что выяснил и сейчас думал, а стоит ли делиться. Все эти служилые могли не так понять. Но, с иной стороны тут бояр — то не было. Романов. Да, хитрый черт, но Игорь Васильевич ему поручил дело важное. Он с Гермогеном работает над ним и патриарх — то ему доверяет. А раз доверяет, то отчего иным людям не верить? Все же Гермоген, и это знал даже казацкий атаман, за Русь, за веру православную жизнь готов отдать. И если бы Филарет против чего думал, то не стал бы его патриарх готовить приемником, и вместе не стал бы на службах быть и работать над делами.

Размышления Заруцкого прервались кашлем татарина. Он поперхнулся, засопел как-то нездорово. Рванулся к окну, отставив крынку в сторону. Дальше тело его освободилось от недавно выпитой жидкости, а также от части того, что там еще не успело усвоиться за остаток ночи. С диким воем сына хана вывернуло раз, второй, третий.