Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 45

— Говорят колдун он. — Внезапно вмешался второй сотник. — Говорят, как раз… Мои люди — то видели казака Корелу.

— Неужто? Того самого?

— Упыря?

— Атамана Корелу?

— Да. Он же колдун знатный. Человек известный. Сам дьявол с ним в кости играл. Зелено вино пивал.

— Корела? Это тот кто через стены кремля летал за Годуновой?

— Да не. За боярыней какой-то. Не Годуновой.

— Да говорю тебе, точно.

— Да не.

— Но летал.

— Да кто там разберет.

— Точно говорю.

— Брехня.

— Да я тебе…

Сотники явно разошлись, но сам настрой все больше радовал Воротынского.

— Сотники мои верные! — Повысил гостеприимный хозяин свой голос. — Он же сам на трон не желал. Верно? Сколько раз говорил. Собор! Выбрать надо достойного.

— Верно!

— Колдун, не колдун. Тут не ведомо. — Решил сгладить углы воевода. — Но мыслю я. Мы сами выбрать должны. Собором. Того, кто нам ценен. А не конкретного человека. В этом же смысл Земского Собора. Молодого, тишайшего, христолюбивейшего. Чтобы Смута закончилась и тишина настала на Руси. — Он вздохнул, поднялся, перекрестился. — Натерпелась Русь. Тишина ей нужна и покой. А Игорь, он же… Он человек дойстойный, спору нет.

— То да! То верно!

— Славный он!

— Боевитый!

— Лихой!

— Да. — Проговорил Воротынский. — Но разве Тишайший? При нем нам и без Смуты будет, как в царстве пепельном горячо и жарко. Что мыслите?

Сотники замерли, начали переглядываться. И, казалось, пришли они сюда с одним настроем, а сейчас получалось, что менялось все. И мысли как-то пошли в сторону, Смуте конец нужен. Царь нужен. Но Игорь же да, слишком он злой, молодой, лютый. Просто так он не оставит ничего, и не будет на Руси столь нужной Тишины.

— Тишина нужна. — Повторил Воротынский и улыбнулся.

Глава 21

Москва. Белый город. Поместье, где встали касимовские татары

Мухаммед-Мурад, сын касимовского хана и теперь, судя по всему, человек ставший новым ханом, если на то будет воля неба, ревел как зверь. Всего несколько часов назад ему было до одури страшно. Он не был смельчаком и не был отважным воином. Ему осточертело ездить с отцом из одного стана в другой. Хотелось вернуться к себе в Касимов. Зажить мирной жизнью.

Там было то что он любил, женщины и кони. Ухватить одну с их двора, закинуть в седло и мчаться, лететь, гнать своего скакуна куда-то в степь и не думать ни о чем. Не рубиться саблей, не бить из лука. Не сидеть на скучных встречах, приемах, где каждый человек желает обмануть тебя.

Нет. Он не любил всего этого, и жаждал быть ханом только потому, что это обеспечило бы ему много коней и много женщин. Свободу. Так он мыслил.

А вся эта Смута. Из-за нее, скучая и говоря с русскими во время сидения в Тушино, он и пристрастился к питию. И пил крепко, ой как крепко. И моменты, когда заливал в себя много этого дурманящего зеленого вина, обжигающего горло, казалось ему что он вновь дома, вновь летит по полю на самом лучшем резвом коне, обнимает какую-то красивую дворовую девку.

Но потом приходила реальность с болью. И он снова погружался в пьянящие возлияния.

И только сейчас, одурев от выпитого, от пережитого ужаса, от того что увидел, он выл. Выл злобно и яростно. Выл, потому что не знал, как быть дальше и что делать.

— Мой хан. — В комнату вошел верный слуга.

— Уйди! Убирайся! — Взревел он и швырнул чем-то в пришедшего, но не попал. В глазах двоилось. Он попытался подняться с лавки, оттуда где сидел. Но не смог и взревел еще сильнее. — Уходи!

— Мой хан. Что-то нужно сделать с телом отца. Нужны твои слова, мой хан.

— Убирайся!

— Мухаммед-Мурад. — Голос пришедшего человека изменился. — Ты мне не просто как сын, ты мне и хан и сын, и все в этом мире. Моих сыновей забрала война. И я… — Казалось слуга, верный человек его отца и его самого, не знал что сказать. Тот, кто не раз пытался остановить новое пристрастие сына хана, замер. Но собрался и вновь попытался призвать к здравомыслию. — Мухаммед-Мурад, юный хан. Люди ждут твоего слова. Если… — Ему не хотелось этого говорить, но он знал, что не скажи, будет только хуже. — Если ты не скажешь его, не выйдешь. То… Они начнут шептаться. В тяжелое время всегда начинаются темные речи. Ты должен быть силен, мой хан. Ты должен стать ханом не только по крови, но и по духу.

На миг слуге показалось, что он словами своими проник в разум Мухаммеда-Мурада, но это быстро прошло. Слезы, сопли, вой, попытка схватиться за бутыль.

Слуга подскочил, вздохнул, и отвесил хану оплеуху. Столкнул его с лавки, которую тот занимал. Тот упал, покатился по полу.

— Мой хан! Приди в себя.

В руках его оказался кувшин с водой. Он вылил его на голову пытающегося встать. Тот заворчал, захрипел, зафыркал.

— Убирайся. — Проговорил молодой хан. — Пошел прочь. Я здесь хан, а ты. Ты! Слуга!

Пришедшему стоило больших внутренних сил продолжить то, что он делал. Но он знал, догадывался, что будет если Мухаммед-Мурад не одумается.

— Мой хан. Тебе надо выйти к своим. Надо сказать слова. — Если он не сделает это, то многие увидят в нем слабость. А с учетом того что творится в Москве, возможно этот юнец рисковал не дожить до рассвета. Мало ли кто придет из теней за ним. Слишком много злобы набралось в этом городе. Слишком за многое хотят люди спросить.

— Вставай! Мой хан.

— Убирайся!

И тут на лестнице, за спиной слуги, раздались шаги. Поднималось несколько человек, и от этого кровь застыла в жилах. Раз идут, им что-то нужно. Звякнула сталь и слуга метнулся к двери, попытался закрыть ее.

— Нет! Хан не готов. Он… Он.

Дверь толкнули, и в комнату вошло несколько человек. Ведущий их пристально смотрел на слугу, потом перевел взгляд на валяющегося, пытающегося встать Мухаммед-Мурада. В руках у вошедших были обнаженные сабли, и это означало самое плохое.

— Старик. Мне не нужна твоя смерть. — Процедил предводитель пришедших. — Ты же видишь, это не хан, это червь. Куда он поведет нас? К чему все это? Его отец. Аллах свидетель. Его отец был нашим ханом, но он… что скажете?

Пришедшие вместе с ним морщились, кто-то плюнул на пол.

— Гниль.

— Он сын хана, он сам… — Начал было слуга, перекрывая путь от двери к мальчишке.

— Да. Он сын хана, но разве он сам. Хан?

Мухаммед-Мурад постепенно приходил в себя. Слышал, видел, и ужас накатывал на него волнами. Все сильнее и сильнее. Организм с трудом выходил из дурного марева. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, голова болела, но с каждым неровным вздохом он понимал, здесь стоит его смерть. И все отчетливее у него складывались воедино — смерть отца и пришедшие за ним люди. Может это они убили хана? Заговорщики!

Но, что он мог? Ему было их не остановить!

— Остановись. — Слуга расставил руки. — Прошу. Дай время до утра. Утром он…

— У него было время! — Выкрикнул лидер заговорщиков. — Уйди старик. Или умрешь.

— Беги! — Взревел старик, швырнул в первого зажатый в руках кувшин, ухватился за лавку, замахнулся ею. Казалось что-то невероятное проснулось внутри. Вроде бы жизнь уже клонила его к земле. Не так много лет ему осталось до смерти. Но сейчас в эти самые мгновения он ощутил невероятный прилив.

Одна сабля кольнула его в бок, вторая рубанула по плечу, но он ударил лавкой раз, второй. Кричал что-то и бился, словно дикий зверь.

Мухаммед-Мурад вскочил. Его трясло, слезы продолжали катиться градом, но нужно было бежать. И он сделал, пожалуй, самое верное решение в своей жизни. Подскочил к окну, распахнул ударом ставни, высунулся, свесился.

— Нет! Лови!

Мухаммед-Мурад спрыгнул и рванулся куда глаза глядят, в темную московскую ночь, мимо домов и заборов. Куда угодно, только подальше отсюда. И ему повезло. В отличии от одного, очень известного прыгуна из окон, Деметриуса. Он не подвернул ногу, а несся как только мог быстро от тех домов, где стояли предавшие его касимовские татары.