Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 41

— Игорь… — Лицо Сапеги выражало какое-то совершенно разбитое непонимание ситуации. Видимо он и его дядька думали, что Жигмонт просидит у меня в плену, а потом я буду торговать им. Торговаться с ними. Но нет, мне этого не нужно. В целом Жигмонт должен уйти с политической арены.

— Ты погоди. Скажи мне. Вот тебе и родичу твоему нужен Сигизмунд? Как король или как потенциальный король? Как вы свои дела решите, если он будет?

— А если шведы…

— А что шведы? Предложат его на место короля вашего? Будут использовать для вторжения? Это смешно. Захваченный русскими, переданный шведам. Кто он для вас?

— Это хуже смерти. — Задумчиво произнес Сапега.

— Да. Для него, пожалуй. Как политический игрок он станет равным примерно ничему. Нулю. — Усмехнулся я. — Кровь да, кровь не водица. Сейчас он пленник, сейчас его можно выкупить, спасти. По крайней мере желать этого. А вот после передачи Швеции. Кем он будет?

— Никем. Для нас он уже никто. А для Радзивилла…– Сапега подкрутил усы. — Получается Радзивилл обречен.

— Отчего ты так решил?

— Так. Он будет стоять за короля, а король поедет в клетке на север. Выкупать его там? Отбивать у тех, кому его передали? Ратовать за человека, который опозорился настолько глубоко.

— Радзивилл в первую очередь воюет за себя. Даже нет. — Поправился я. — Он, и те кто с ним, воюют против вас.

— Это же. Это же хаос. — Сапега уставился на меня и помаленьку начал понимать.

— И да и нет. — Решил я сбить его с тех мыслей, на которые он направился. — Вы разобьете Радзивилла в момент, когда я ему этим делом выбью почву из-под ног. А с Ходкевичем. Лучше бы он сидел на севере и не лез. Ждал пока шведы вновь полезут. Они же возомнят себя победителями и точно что-то сделают. Хоть и ослабели. А твой дядька будет на юге решать свои проблемы и не отвлекаться на них.

Логика в моих словах была, но я был уверен, что все будет несколько не так. И планировал делать некоторые шаги, чтобы было не так. Но Сапега должен уверовать, что я сейчас действую в его интересах.

— Ян Петр. Тебе надо чтобы Ходкевич сидел в Ливонии? Так.

— Да. — Протянул ясновельможный пан.

— Мне надо, чтобы он сидел не просто в Ливонии, а в Риге. И не лез на мои земли. Наши цели совпадают. Далее. Ван нужен король Сигизмунд и его возвращение?

— Не… Нет. — Опять задумчиво проговорил шляхтич.

— И мне не надо. А как я могу выиграть на этом? Передать его шведам. За это, и еще кое за что, я выторгую отказ от соглашений, достигнутых Шуйским. Ибо этот, к-хам. — Я не стал говорить дурного о бывшем узурпаторе, царе выбранном половиной Москвы и частью боярства, совсем уж плохое. Правил как мог, чего уж там. Кто старое помянет, тому как известно, глаз вон. — Этот человек решил что Руси не нужны земли, а ему нужна власть. А это не так. Вовсе не так. Царь стоит на Земле и правит ею именно для того, чтобы ее собирать, хранить и оберегать. А если он ее разбазаривает, отдает ради удержания власти. Какой он тогда защитник?

— Мудрые слова, Игорь Васильевич. — Сапега малость пришел в себя, но выглядел задумчиво.

— Поэтому мне от тебя нужно два толковых человека, знающих Ходкевича. Таких, которые в Ливонии знают дороги и смогут пройти вместе с моими тремя гонцами. Таких, которые верны тебе до мозга костей. Таких, что выполнят дело и не задумаются о том, а что в послании, зачем оно писано, и можно ли его кому еще передать и выиграть с этого себе чего.

— Я бы… Я бы сам поехал. — Хмыкнул Сапега.

— Нет. Ян Петр. Тебя отпустить не могу. Ты от Речи Посполитой, а Якоб Понтус Делагарди от Швеции, должны присутствовать на Земском Соборе. Быть свидетелями того, что не три боярина там заседали и решили кому на царство садиться, а вся земля наша.

— Так тебя же войско…

— Войско Землю Русскую хранит, Ян Петр, но не правит ею. От земли людей много придет. Собор Земский будет, и он скажет я или кто еще править достоин.

— Ты еще сомневаешься? — Он опять пришел в шок. — Кому как не тебе царствовать. Ты же…

— То дело будущего. Войском избран. Значит кандидат достойный. Пока других нет, не озвучены… — Я усмехнулся невесело. — Нет такого у нас на Руси, как заместитель царя или исполняющий обязанности. Но ситуация Смуты сложная. Поэтому пока для достижения цели, я царь. А как Земский Собор решит, так и будет.

— Неужто если… — Он сбился. — Отступишься?

— Дел помимо царствования на Руси много. Я бы воеводствовал. Ответственности меньше. — Усмехнулся я. — По весне, уверен, татар бить придется. А может и шведов. Я бы и сейчас. Дальше бы воевал. Да только чует сердце, что в Москве неладно. Собор провести надо нам. А там. Там уже видно будет.

Ян Петр смотрел на меня и уровень его удивления достиг каких-то невиданных высот. Он молчал, а в глазах его читалось, что никак в слова мои не может он поверить.

— Готовь людей. Поутру с рассветом, а лучше до него, должны уйти тайными тропами, чтобы из Пскова их никто не думал даже перехватить. Идти надо быстро, но скрытно. Понял.

Он все еще молчал.

— Ты что, Ян Петр? Дар речи потерял?

— Дева Мария. Иисус Христос. — Сапега перекрестился. — Я, когда твои люди говорили, что ты человек христолюбивый донельзя, как-то и не верил. Не молишься ты, в храмы особо не ходишь. Имя бога в суе не поминаешь. Смотрел я на тебя и думал. Где вера-то? О чем они говорят? А оказалось… — Он запнулся, и теперь моя очередь была удивляться его словам. — А оказалось, вот оно что. Вот в чем благодать твоя. И сила. Тебе… А как? Как ты?..

— Что как? — Не понял я.

— Власть, это же… Как ты? — Сапега пытался выразить словами какую-то мысль, но никак не мог. Я понял, что он не может осмыслить мой отказ от власти и видит в этом некое божественное проявление.

— Ян Петр. Власть, это не только правление людьми. Не приказы, не стремление повелевать всем и каждым. Вот ты когда сотню шляхтичей в бой посылаешь, что испытываешь?

Он молчал миг, потом ответил:

— Должно так.

— А чувства какие? А если тысячу?

— Они за славой идут. Победы жажду, наслаждения от нее.

— А смерть их что для тебя?

— Смерть рыцаря, это скорбь. Но смерть со славой, великая смерть. Если цель достигнута, то жертва не напрасна. И когда шлю я их в бой, сам хочу с ними идти и славой себя овеять. И их победа, это моя слава. — Разошелся в философии своей ясновельможный пан. — Отсылая их, я еще большую славу сыскать хочу.

— Ясно. — Пожал плечами я.

— Так! — Вскричал он внезапно. — Это ты все к чему? Не понимаю я.

— К тому, что ставя людей стоять насмерть против Жолкевского, я за каждого в ответе был. И скорбь в сердце моем тяжела была. Понимал я, что надо, и иначе нельзя. И они понимали. Но больно мне было от мысли, что многие не переживут этот день. — Серьезно проговорил я. — Ян Петр. Я в ответе за каждого из них. Понимаешь. В ответе за людей, за землю. За каждого в войске и на земле. И если я его на дело посылаю. Это моя ответственность. И кто бы не спросил у меня на этом свете или на том. Я скажу, почему сделал так, а не иначе. Но от этого скорби в душе моей не меньше.

Он долго смотрел на меня, потом перекрестился и ответил:

— Люди будут, Игорь Васильевич. — Поклонился и задумчивый ушел отбирать нужных шляхтичей.

А я утомленный делами и разговорами за день, побрел отдыхать.

Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

Брат с сестрой замерли друг напротив друга.

На лице молодой женщины играла злость. А ее брат, так высоко взлетевший во времена Шуйского, а сейчас находящийся на очень зыбкой почве, краснел, бледнел, нервничал и злился. Но злость свою никак не мог направить по адресу, потому что злился — то он в большей степени на себя самого, на жизнь. Ну а сестра. Сестра просто сводила его с ума.

Как смела она! Женщина! Говорить с ним в таком тоне.

А начиналось все так добро, так ладно. Давно они не виделись, и князь думал, что сестра просто соскучилась хоть по кому-то близкому для нее. Придет, будет плакать, как это было несколько раз раньше. А он, как сильный, подставит ей плечо, скажет мудрые слова о терпении и смирении.