Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 38

А что до обидчиков стрелецких?

Один, тот что нападал с дубиной, имел синяк под глазом и свернутый нос, тяжело дышал, но сопротивляться не решался. Второй, так только чуть помятый, смотрел по сторонам как-то одурело, а сам просто замер.

— Браты. Мы сэйчас пидэм и погутарым с вами. Ой как погутарым. — Улыбнулся один из казаков. Глаза его не сулили ничего хорошего пойманным. Он понизил голос. — А ежели хто шо крычать будэ, то ему смэрть. В спыну ножик так и войдэ. Так кровь и пойдэ. И старуха с косой, плач, проводы. Вам это надо? А?

Тут же он приметил подошедшего стрельца.

— О. А вот и наш гэрой. — Усмехнулся он, казалось бы прямо весьма радушно, опять понизил голос, добавил. — С нами идэшь. И расскажэшь. На кой ляд ты татарского хана зарызав. А? Расскажэшь, а мы послухаем.

Парень сглотнул и понял, что попал. Ой как попал.

Двое с палками были опасными и вряд ли оставили бы его в живых, но вырваться шанс какой-то был. А эти. Эти казаки словно из самого пекельного царства выбрались.

Рука его как — то сама положила крест на грудь.

— То добре. То вэрно. Крест, он помогаэ. Идэм. — Махнул рукой явно главный, самый старший, усатый казак. Пристроился в конец процессии.

Они двинулись к реке.

Стрелец даже не озирался по сторонам. Удирать, это получить нож в спину. Да и куда? Постепенно приходило осознание, что десятник его — то и подставил. И не грело душу то, что серебро ему было обещано. Плечи опустились и совсем он поник.

— Иды. — Двигающийся сзади подогнал юного стрельца. — Давай, давай.

Они дошли до реки. Тут было много лодок. Что-то перевозили, что-то грузили. Кто-то поднимался вверх по течению на веслах, а кто-то пытался пересечь Москву-реку. Сабельник к ним так и не присоединился. Видимо у него были какие-то еще свои дела.

— Идэм. За Москву пидэм. Тама гутарыти будэм. — Ухмыльнулся главный.

Заходящее солнце блестело на мутной воде Москва-реки.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Григорий и Филарет сидели, смотрели на внесенный в приемный покой труп касимовского хана. Воротынский помог со стрельцами. Хотя, помог не совсем то слово, потому что, как казалось и Романову и с недавних пор бывшему подьячему, он — то все это и заварил. Только к чему? И причем тут татары?

Но, так или иначе, после пролитой крови не случилось непоправимого. Пока не случилось. А что ночью будет, тут вопрос.

Князь, воевода уехал, сказал что соберет сотников стрелецких, поговорит с ними. Скажет тем, кто к кремлю не ходил, о решении собирать скоро Земский Собор. До первого дня осени считанные дни.

— Что делать будем? — Проговорил со вздохом Григорий.

— А что тут поделаешь? — Ответил Романов. — К касимовским татарам послали. Скоро сын придет, отца заберет. Хоронить будут. Смута.

— Смута. — Процедил Григорий с привычным скепсисом.

А Филарет судорожно пытался понять, кому мешал и как мешал этот человек? Зачем его нужно было убивать? Да, грехов за ним, конечно, много. Но можно же было по-тихому. Стрелу пустить, подговорить кого. А такое убийство, это явно что-то показать.

Кому? Астраханцам и Казанцам? Другим татарам? Что не очень-то. И тут Романов хлопнул себя по лицо.

— Господь всемогущий! Господь, сохрани нас всех!

Григорий уставился на него с невероятным удивлением.

— Я… Я и забыл.

Бывший подьячий ждал, а Романов нервно заходил по комнате, сложил руки за спиной и бормотал что-то себе под нос. В его голове складывалась очень не добрая, прямо совсем нехорошая логика.

Воротынский, Иван Михайлович, приходился Мстиславскому двоюродным братом. Да, тому самому Мстиславскому, которого в Успенском соборе убил Игорь Васильевич. Какие взаимоотношения были у братьев сказать сложно. Но раз Воротынский тогда встал на сторону Игоря, значит далеко не добрые. Но это не значит, что князь не был посвящен в некоторые дела своего родича. Может и про Игоря он что-то знал? Может какие-то моменты его устраивали, а какие-то нет.

— Так-так-так. — Проговорил Филарет, продолжая блуждать.

А дела — то были весьма скверными.

Романов вспомнил Тушино. Вспомнил, как туда еще задолго до разгрома и бегства, приехал царь Федор. Федор, сын Симеона Бекбулатовича. А кто это? О, это же касимовский хан, которого Иван Грозный сам! Ставил Великий Иван царствовать взамен себя. А ведь род того касимовского хана не чета убитому Ураз-Мухаммеду. И вроде бы Годунов извел их всех. Ох извел и детей, всех шестерых, и жену!

Жена! Супруга Симеона, это сестра Анастасия! Мстиславская!

А Ураза кто посадил? Годунов. Оттеснив от касимовского ханства и Мстиславских и самого Симеона. Сгноил последних, заставил помирать в нищите. В монастыри сослал. А что дети? Кто-то умер, кого-то убили?

Но все ли?

— Ах ты же хитрец! Хитрец! — Романов начинал понимать, что у Мстиславского было настолько много ходов и такая ненависть к занявшим Московский трон людям, что он был готов на все. Поэтому — то и иезуиты. Все для победы, все, чтобы скинуть причинивших его роду столько горя.

— Но почему? Почему же?

Но почему сейчас нужен труп Ураз-Мухаммеда?

Эта другая ветвь, более слабая, менее почтенная. И что? Нет, надо вернуться. Филарет что-то упустил, упустил что-то важное.

Так! Федор Симеонович, это же вполне себе кандидат. Если он, конечно, есть. Если жив. А судя по тому, что происходит, не того тогда повесили в Тушино. Там борьба была — то большая, резня страшная, и кто? Да кто? Именно Ураз-Мухаммед сказал, указал, опознал. Он свидетельствовал, что это и есть Федор, убитый Федор. Потому что знал его в лицо. Его слова тогда подтвердили смерть. Но! Но может быть он солгал и укрыл где-то парня от расправы. Укрыл у родственника. У Воротынского. Поэтому так нагло и явился в Москву. Так спокойно тут развернулся и действовал. Но что-то среди них прошло, пробежало.

Или… Или случайность? Да нет! Не может быть случайности!

— Вот падаль. — Процедил зло, не выдержав Романов, и тут же перекрестился, добавил. — Прости Господь, во гневе я.

Но зачем убивать? Почему именно сейчас и так прилюдно?

— Что делать будем, Филарет? — Задал прямой вопрос Григорий.