Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Розин Юрий - Страница 13

— Нечем, — согласился я. — Пока нечем. Мне нужно с ним увидеться.

— Зачем? В деле три его допроса, все одинаковые: не покупал, не видел, не знаю.

— Именно поэтому. Бумага не передает, как человек говорит «не знаю».

Жаров потер переносицу.

— Свидание постороннему до суда не положено. Но у нашей конторы есть право опроса по артефактной части, а у тебя до сих пор действует статус консультанта, так что устрою. Дай день-два.

— Спасибо, Марк.

— Не спеши со спасибо. — Он поднялся, взял папку. — Я тебе скажу неприятную вещь, по дружбе. Я таких дел видел немало и в девяти случаях жена искренне уверена, а муж виноват. Искренность жены не улика.

— Знаю. Потому и хочу посмотреть на мужа.

Записка от него пришла через день, с посыльным, короткая: «Завтра, десять утра, пропуск заказан. Не опаздывай. М».

Утро выдалось ясное, с тем розовым утренним светом, который красит даже казенные заборы. Извозчик довез меня до Вала за четверть часа и, узнав, куда именно мне надо, посмотрел с новым интересом, но спрашивать не стал: у его ремесла были свои правила приличия.

Губернская следственная оказалась зданием, построенным с единственной мыслью: чтобы всякий входящий сразу понимал, куда пришел. Серый камень и окна в два кулака шириной, забранные решеткой не только снаружи, но еще и изнутри. Пахло внутри карболкой и сырой шинелью.

Дежурный сверил мой пропуск с журналом, потом меня с пропуском, забрал трость и попросил вывернуть карманы. Часы и записную книжку разрешил оставить, перстень в жилетном кармане посмотрел, хмыкнул и вернул: украшения к проносу не запрещались. Надзиратель, пожилой, с сивыми усами, повел меня коридором.

Комната опроса была маленькая: стол, привинченный к полу, два табурета, лампа под потолком в проволочной сетке. Я сел лицом к двери и стал ждать.

Степана Ложкина ввели через несколько минут. Надзиратель с сивыми усами пропустил его в дверь, сказал мне: «Полчаса, господин консультант, дольше не положено», встал снаружи и прикрыл дверь, оставив щель в ладонь.

Я узнал бы его и без представления, по светописи у буфета: та же порода, что у деда, широкая кость и крупные руки, но за два месяца он похудел на два размера минимум. Серое арестантское лицо, отросшая седоватая щетина, и глаза, которые прежде всего искали, куда себя деть.

Тюрьма перемалывает всех, но людей такого склада она перемалывает быстрее прочих: у них нет ни озлобления, чтобы держаться, ни хитрости, чтобы приспособиться.

Пока его подводили к столу, я успел рассмотреть руки. Правая ладонь в старых, заглаженных временем ожогах от плиты, у которой он, видно, начинал мальчишкой при отце, на среднем пальце вмятина от пера, какая нарастает за десятилетия ежедневной конторской писанины. Руки работника и счетовода. Рабочие руки. Но это все еще не было доказательством невиновности.

— Садитесь, Степан Игнатьевич, — сказал я.

Он вздрогнул на имени-отчестве. Здесь его, надо думать, давно звали короче.

— Вы от адвоката? — спросил он, садясь на край табурета. Голос был глуховатый и аккуратный, вполтона.

— Нет. Моя фамилия Воронов, я артефактор, держу лавку на Тихом канале. Формально я здесь как консультант. А по существу вот как: четыре дня назад мы с моей спутницей ужинали в «Семи ложках», а после ужина слушали, как ваша жена плачет в подсобной и не сумели пройти мимо.

Он закрыл глаза. Кадык у него дернулся, руки на столе сжались, и я увидел то, что хотел увидеть в первую очередь: реакцию не на свое положение, а на чужую боль.

— Рита, — сказал он тихо. — Она при мне ни разу… На свиданиях она мне рассказывает, что все хорошо, гостей много, Люба умница. Мне хочется верить. Удобно верить, когда сидишь тут и сделать ничего не можешь. Но умом я понимаю, что не может быть все так хорошо. Как минимум потому что адвокат у меня не бесплатный.

— Гостей действительно много, кухня действительно превосходная, и Люба действительно умница. Врет она вам только про себя. — Я выдержал паузу. — Степан Игнатьевич, я пришел разобраться, можно ли вам помочь. У меня есть опыт в делах, где замешаны артефакты, есть знакомства и есть время. Но у меня нет главного, и за этим я приехал. Вашей жене я на слово поверить не могу, как бы она ни была убедительна: жены, случается, знают о мужьях меньше всех, именно потому, что мужья их берегут. Поэтому я спрошу вас самого, один раз. Посмотрите на меня и ответьте: вы видели этот гребень до того, как его нашли? Носили его? Применяли к людям?

Он поднял глаза. Взгляд был измученный, с красными прожилками от бессонницы, но он не ушел в сторону, не остекленел заученным ответом.

— Нет, — сказал он. — Не покупал. Не носил. В руках не держал ни разу в жизни. Я его первый раз увидел, когда стражник вынул его из моего пальто, и я, дурак, еще подумал: Любашин, наверно, обронила, а я подобрал и забыл. Секунды две так думал, пока не вспомнил, что ничего я не подбирал. Вот эти две секунды меня, говорят, и утопили: следователь в протокол записал, что я замешкался с ответом.

Я слушал его и одновременно читал. Он не строил фраз. Он спотыкался, возвращался, называл себя дураком без расчета на жалость. Руки его жили отдельно от речи: когда он говорил про пальто, пальцы машинально показали внутренний карман на арестантской куртке, где никакого кармана не было, и он сам этого не заметил.

Так не играют. Такое не отрепетируешь даже за два месяца, это можно только прожить.

Ну, как. Можно, конечно, было сыграть все что угодно. Но для этого нужно было учиться врать годами. А передо мной сидел человек, у которого не было не то что криминального опыта, а даже той бытовой гибкости, которая позволяет приличным людям опаздывать на службу по выдуманным причинам.

— Я вам верю, — сказал я.

Он моргнул. Потом еще раз. Потом отвернулся к стене с решеткой и сидел так, наверно, с полминуты, а когда повернулся обратно, глаза у него были мокрые, и он не стал этого прятать.

— Простите, — сказал он. — Вы первый. За два месяца. Адвокат говорит «будем работать с тем, что есть». Следователь говорит «облегчите душу». Рита верит, но Рита жена, ей положено. А вы чужой человек.

— Можно я спрошу сперва? — Он подался вперед. — Скажите мне правду. Как они? Не то, что Рита рассказывает, а как есть.

— Держатся. Кухня на прежней высоте, я свидетель. Люба ведет зал так, что иная хозяйка позавидует. Деньги уходят на ваше дело, это правда, и жена ваша устает за двоих, это тоже правда. Вечерами, когда никто не видит, она плачет от безысходности. Но они держатся.

Он выслушал, кивая на каждой фразе.

— Спасибо, — сказал он. — Что обратили внимание на всё это и пришли.

— Мне положено верить тому, что я вижу, а вижу я неплохо. Но моя вера, Степан Игнатьевич, для суда не стоит и полушки, поэтому давайте работать. Разберем все по порядку. Начнем с гребня. Опишите, как его нашли.

— Утром, при обыске. Пальто мое висело на вешалке у входа, где всегда. Стражник охлопал карманы, полез во внутренний и вынул его. Деревянный гребень, женский. Я стоял в трех шагах и видел все от начала до конца: он не подкладывал, я бы заметил, у него обе руки на виду были. Гребень лежал там до него, это правда. Только я его туда не клал.

— Пальто висело у входа. Кто мог до него дотянуться?

— Да кто угодно, в том и беда. Вешалка общая, для гостей и наша. Зал проходной. Адвокат по этой дорожке ходил: мол, подбросить мог всякий. Следователь отвечает: мог всякий, а мотив у одного. И крыть нечем.

— Брали вас стражники? Не люди из МОЛОТ?

— Стражники, из третьего участка. Эти, из отдела по артефактам, появились после, когда гребень на проверку забирали. Меня они не допрашивали, только бумаги оформили.

— Теперь подумайте вот о чем. Кому вы перешли дорогу? Конкурент, обиженный поставщик, гость, которому вы отказали. Уволенный работник. Кто-нибудь, кому выгодно или сладко видеть вас здесь.

И тут он в первый раз за разговор посмотрел на меня почти с досадой, устало, как на доктора, который в двадцатый раз спрашивает, не болит ли.