Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Розин Юрий - Страница 1

Хозяин Волшебной Лавки. Том 6

Глава 1

Мотылек рванулся вверх, пошел вдоль стены круто вверх, к ряду зарешеченных окон третьего этажа, забирая влево, к третьему окну от угла, и было ясно, что через секунду он найдет щель между прутьями и уйдет внутрь.

— Ко мне, — сказал я негромко и поднял руку.

Мотылек завис, дрожа крыльями, борясь между следом и хозяином, потом нехотя, по дуге, вернулся и сел на ладонь. Крылья он складывал долго, в несколько приемов.

За воротами, в глубине двора, размеренно чавкали по раскисшей земле шаги часового: туда, поворот, обратно. Мы стояли в тени последнего забора, через улицу от ворот, и я смотрел на черный корпус с его тремя рядами решеток.

Где-то далеко, в стороне центра, колокол уронил три удара, и они дошли сюда обмякшие, стертые сырым ночным воздухом.

— Тюрьма, — сказал Сема тихо и передернул плечами, не от холода. — Петр Алексеевич, это что же выходит. Сны ей шлют отсюда?

— Отсюда. — Я убрал мотылька за пазуху, к теплу. — И вот теперь, Сема, ее сны сходятся. Все до единого сна кончались тюрьмой: лес, эшафот, вода, а в конце всегда каменный пол и решетка. Я думал, это угроза. А отправитель каждую ночь ставил под своим письмом обратный адрес.

[Милый, я не вижу какого-то особенного магического фона, однако чтобы дотянуться отсюда через полгорода, нужна вещь редкой силы. В камере. За решеткой. Подумай, откуда у арестанта такая вещь, потому что мне уже сейчас не по себе от ответа.]

— Подумаю, — сказал я. — По дороге. Идем, Сема. Источник найден, а остальное мы сейчас не узнаем никак.

Мы повернули назад.

— А кто ж он ей? — спросил Сема, когда тюрьма скрылась за первым поворотом. — Ну, рыжий этот. Чтобы так, из-за решетки, пять недель подряд. Это явно что-то личное.

— Утром спросим у нее самой. — Я поднял воротник: предутренний холод на обратной дороге пробирал уже до костей. — Сдается мне, Сема, она знает ответ. Даже если сама об этом пока не догадывается.

[Милый, она проснулась. Минуту назад, с криком, села в кровати. Артем подал воду, стакан о зубы стучит, но пьет. Кошмар кончился, нить высохла на моих глазах: опять волосок волоском. Поторопитесь, она спрашивает про тебя.]

— Слышал? — сказал я Семе. — Прибавим шагу. Разговор не будет ждать утра.

Обратная дорога всегда короче, а с такой новостью она показалась и вовсе быстрой.

Хоня проводил нас взглядом с прилавка. Сема пошел ставить чайник, а я поднялся наверх, на свет из приоткрытой двери.

— Чай будет через пять минут, — сказал он. — Ей тоже нести?

— Неси. И хлеба с маслом.

В комнате баронесса сидела в кровати, закутанная в одеяло по самые плечи, и я не сразу узнал ее: волосы, распущенные на ночь, оказались всклокочены, лицо было серым, измятым, и от дневной осанки осталась одна привычка держать подбородок. Перед ней на одеяле лежал пустой стакан, Артем с кувшином наготове занимал свой угол.

— Нашли? — спросила она вместо приветствия. Голос сел, но не дрожал.

— Нашел. — Я взял стул, на котором дежурил полночи, поставил его напротив кровати и сел. — Нить ведет через весь город, на юго-восточную окраину. Она кончается за стеной городской тюрьмы.

— Тюрьмы. — Она повторила слово одними губами, и рука ее поверх одеяла сжалась. — Вот почему… каждый сон…

— Вот почему каждый сон кончается камерой. Да. Окно третье от угла, верхний этаж, крайний ряд решеток. Утром это сверят по спискам за час. Но это не все, баронесса. Давайте я скажу вам то, что сложилось у меня по дороге назад, а вы меня поправите, если я ошибусь. — Я выдержал паузу, давая ей приготовиться. — Вспомните вашего рыжего. Рубаха без ворота, серая, в пятнах. Штаны с чужой ноги. Зарос, грязен, ссадины на костяшках, ногти обломаны до мяса. Вы описали мне его вчера как оборванца. А я вам скажу, что это не оборванец. В тюрьмах, насколько я знаю, арестанту одежды не выдают, по крайней мере поначалу: в чем взяли, в том и сидит. Волосы и бороду могут не стричь неделями. Руки сбиваются на работах. Вы пятую неделю видите во сне не бродягу, баронесса. Вы видите заключенного. И шлет он вам сны из той самой тюрьмы, где сидит.

Она смотрела на меня, и я видел, как за ее глазами идет работа: она была измучена, но соображала быстро, этого у нее было не отнять.

— Он мне мстит, — сказала она медленно. — Кто-то сидит там и мстит мне. Но за что?

— Вы ведь деловая женщина. Три фабрики, сотни работников. Вспомните: не случалось ли за последние месяцы, чтобы по вашему делу, по вашей жалобе или вашим свидетельством человек отправился за решетку?

Она вспыхнула ровно так, как я и ждал.

— Как вы смеете. — Одеяло сползло с плеча, она рванула его обратно. — Вы намекаете, что я… что этот… что я сама виновата в том, что меня пятую неделю топят и водят на эшафот⁈

— Я не намекаю и не говорю, что вы в чем-то виноваты. Я просто спрашиваю.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но затем я увидел, как кровь отливает у нее от лица. Артем в углу подался вперед с кувшином, но она остановила его коротким движением руки.

— Было, — сказала она совсем другим голосом, тихим и ровным. — Осенью. У меня на второй фабрике вскрылась недостача: из бюджета на закупку сукна утекали деньги, не месяц и не два. Счетная проверка указала на одного человека из конторы, из административных. Улики были железные: бумаги с его подписью, накладные. Я не стала разбираться, передала дело адвокатам и велела наказать так, чтобы другим было неповадно. Был суд. Его осудили. Кажется… кажется, шесть лет.

— Как его звали?

— Фокин. — Она выговорила фамилию с усилием, как поднимают тяжелое. — Имени не помню. Я его и в лицо не видела. Может, максимум мельком на производстве, когда обходила контору.

— Тогда вот ваше первое дело, — сказал я. — Узнайте, как выглядит Фокин. Запросите его дело, там должны быть приметы, или спросите тех, кто работал с ним рядом. Если он окажется рыжим и на голову выше прочих, мы будем знать имя того, кто шлет вам сны.

— Я узнаю. — Она спустила ноги с кровати, и Артем уже стоял рядом с ее платьем через руку. — Сегодня же утром. Артем, собери вещи, мы едем домой, я хочу… — Она усмехнулась криво, без всякого веселья. — Я хотела сказать, что хочу выспаться. Смешно. Досыпать я поеду в собственную кровать, господин Воронов, не обижайтесь: свою казнь я предпочитаю встречать на своей подушке.

Через четверть часа сундук был собран, и я проводил их до крыльца. Уже из экипажа, опустив стекло, баронесса сказала:

— Вы нашли его за одну ночь. Все, кого я нанимала до вас, месяц разводили руками. — Она помолчала. — Я приеду с вознаграждением, как только узнаю про Фокина.

Экипаж тронулся. Я стоял на крыльце, пока он не свернул с набережной, потом вернулся в тепло.

[Знаешь, что самое скверное, милый? Не то, что она его посадила. Самое скверное, что она его не помнит. Человек шесть лет получил, а у нее вообще ни единой мысли не было о нем даже после того как она снова и снова видела во снах тюрьму.]

— Согласен, Лад. Полностью согласен. Иногда безразличие куда хуже жестокости.

Баронесса вернулась на следующий день, за час до полудня. Я перебирал на верстаке заказ Терентия Павловича, Сема натирал витринное стекло, а Ася, забежавшая с утра за книгой по плетениям, застряла у прилавка и спорила с Хоней о том, положено ли коту лежать на кассовой книге. Хоня держался мнения, что положено.

Экипаж встал у крыльца, Артем распахнул дверь, и по тому, как баронесса взошла на ступени, я понял еще через витрину: с новостями. Пудра и осанка были на месте, но под глазами лежали тени, которые пудра уже не брала.