Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 6

— Подлекарь, — вежливо поправил его я. — Вершинин Андрей Ильич.

Врать тут было незачем и, я думаю, бесполезно.

Он чуть кивнул, и мне показалось, что этот ответ ему понравился больше, чем понравилась бы самоуверенность.

— Эдвард Маршалл, военный хирург, — представился он. — Это моя дочь Мэри. Я числюсь по флоту, а флоту я теперь без надобности. А вы, стало быть, с русского корабля «Камчатка».

— Верно, — сказал я. — Меня прислал наш штаб-лекарь Новицкий Антон Григорьевич, просил передать вам письмо и закупить инструменты.

— Для каких операций?

— Вскрытие нарывов, лечение ран от падений и от снастей, лечение переломов, — я назвал их по-латыни, потому что латынь у нас с ним одна.

Он помолчал.

— Сталь у вас откуда? — спросил он. — И кто точит?

Сказать это по-английски я не мог и потому сказал по-русски, глядя не на него, а на Мэри:

— Сталь шеффилдская, ежели повезёт с поставкой. А точим сами, на бруске, и точит тот, кто будет резать. Отдавать чужому нельзя: он сведёт фаску под свою руку, а не под мою.

Мэри перевела. Перевела короче, чем я говорил, и я не знал, всё ли она передала. Отец её слушал, глядя при этом на меня.

— Мэри, покажи господину подлекарю то, что я отложил нынче утром, — сказал он. — Пусть проверит каждый инструмент сам.

Я не сразу сообразил, о чём он.

— Ваш штаб-лекарь писал мне в июле, через оказию, и просил поглядеть иглы, ежели зайдёте, — сказал Маршалл. — А что зашли, я знал прежде вашего стука. Русский шлюп встал на рейде в семь часов, и к девяти о нём говорили в порту все, кому есть до этого дело.

Мэри сняла с полки футляр и поставила его на сукно передо мной. Открыла и осталась стоять у моего плеча.

Я стал проверять.

Ампутационный нож взял первым. Длинный, с брюшком, рукоять в поперечных нарезках, чтобы не скользила в мокрой руке. Я повернул его к окну и поглядел на кромку под светом.

Заусенцев не было. Фаска ровная по всей длине и сведена не круто, а так, как надо для одного протяга через мякоть.

Провёл ногтем поперёк, не по кромке. Ноготь пошёл с сопротивлением, ровно, без провалов.

Пилу тронул за полотно и щёлкнул по нему пальцем. Отозвалось коротко и глухо: значит, натянуто как следует и в станке не болтается. Зубья разведены в обе стороны одинаково; я поглядел с торца и сосчитал на глаз.

Щипцы раскрыл и закрыл трижды. Замок ходил туго, и это было хорошо: разболтанный замок в третьем часу работы соскакивает сам, и тогда сосуд уходит в глубину.

Иглы лежали в отдельном гнезде, в масле, восемь штук. Три прямые, пять изогнутых. Я взял изогнутую и посмотрел на ушко.

Ушко было пробито, а не пропилено. Пропиленное режет нить, и первый узел садится на надрезанную лигатуру.

Мэри стояла рядом и подавала инструменты.

Причём следующий — раньше, чем я успевал повернуться, и работа шла вдвое быстрее. Значит, смотрела она на мои руки и следила за ними.

Пальцы наши раз или два почти сошлись. Пульс у меня пошёл чаще, и я это за собой отметил.

— Вы всегда так долго выбираете? — спросила Мэри вдруг. — Или только у меня?

— В море заменить нечем, — сказал я. — Ежели человеку отрежут не тем ножом, он умрёт. А другого ножа у меня в море не будет.

Это была чистая правда, и она была сильнее всякой любезности. Мэри поглядела на меня и ничего не сказала.

— У вас в России сталь хуже, — внезапно сказал мне Маршалл.

Сказал ровно, между делом, и я почувствовал, как во мне поднялось возмущение. Даже не возмущение, а обида, глупая и мгновенная, и я даже успел набрать воздуха в лёгкие.

А после вспомнил шканцы, полдень, строй и капитана без треуголки.

«Англичане — первые моряки в мире. Кто будет на берегу, пусть глядит и учится. А мы русские, и держаться будете так, чтобы за вас не было стыдно».

И воздух я выпустил.

— Шеффилдская лучше, — на английском сказал я. — Это так.

Маршалл поднял на меня глаза.

— И только?

— И только, — я пожал плечами и заговорил на русском. — Я вам на это отвечу не спором, а тем, что знаю по делу. Ежели у меня в море не станет доброй иглы, я буду шить корабельной, обточив её на бруске. И зашью. Хуже, дольше и грубее, но зашью, потому что другого выхода нет. Ваша сталь лучше. А мои люди должны выжить и на дурной.

Мэри перевела как смогла. Маршалл помолчал. А потом позволил себе короткую усмешку.

— Сколько человек у вас на борту? — спросил он.

— Сто тридцать, — сказал я.

— Сколько вам?

— Двадцать. И лигатур на двести перевязок, ежели по три на каждую.

Маршалл выслушал перевод и сказал что-то, из чего я разобрал сам только первое слово.

— Bis.

— Отец говорит: двадцать найдётся, — сообщила Мэри.

Она принесла второй свёрток, и я пересчитал в нём иглы поштучно, вслух, по-русски, потому что цифры сговаривались легче слов.

Всё было так, как оно должно быть. Мне за два месяца не попалось на шлюпе ни одной вещи, сделанной с таким пониманием того, для чего она предназначена.

Всё я сложил обратно, кроме ножа. Нож так и остался у меня в руке.

Цену он назвал сразу и торговаться не стал.

— Девять фунтов.

Перед портом нам выдали жалованье, как выдают всегда, чтобы люди не сходили на чужой берег без гроша. Меняла дал за них фунт четыре шиллинга.

Их я берёг на нитки да на корпию. Сейчас я выложил на сукно всё, что было моего, и пересчитал так же, вслух.

Фунт четыре шиллинга. Не хватало фунта с лишком. Я собрал деньги обратно в горсть и сказал как есть.

— Больше у меня нет. Ни нынче, ни к вечеру.

Мэри перевела. Отец её выслушал и не ответил.

Он забрал нож у меня из руки, положил его в футляр на своё место, закрыл крышку и придвинул футляр ко мне.

— Берите.

Я перевёл взгляд на Мэри.

— Отец говорит: вы донесёте остальное перед уходом, — сказала она. — Вы стоите тут на рейде не один день.

— А ежели не донесу?

Маршалл ответил сам, коротко, и Мэри перевела так же коротко.

— Тогда он будет знать про русских лекарей то, чего до сих пор не знал.

Я стоял и держал руку на футляре.

Он отдавал инструмент на слово человеку, которого видел час. И положение своё он при этом знал не хуже меня: половинное жалованье, стёртая табличка у двери, дочь при столе вместо помощника.

Набор этот он мог продать за девять фунтов кому угодно на этой улице и продал бы к вечеру.

— Скажите ему, что донесу, — сказал я.

Мэри перевела, и отец её кивнул.

— В моём деле руки живут двадцать лет, — сказал он. — У иных — десять. Дольше живут у тех, кто точит сам. Вы из таких людей. Берегите их.

Мэри перевела, и я не нашёлся с ответом.

— Штаб-лекарю вашему передайте, что на письмо я отвечу завтра, — прибавил Маршалл. — И передайте ему ещё, что людей с такими руками я вижу раз в пять лет.

Он развернулся и пошёл к выходу. И уже в дверях, не оборачиваясь, прибавил на чистом русском:

— Удачи вам, подлекарь Вершинин.

Я стоял и глядел ему в спину, покуда за ним не закрылась дверь.

Он понимал меня с первого слова весь этот час и ни разу этого не показал.

Значит, говоря на английском, он попросту меня проверял. Вот и ответ на вопрос, что я задал ранее сам себе.

Заворачивала Мэри сама и футляр заворачивала целиком, не разбирая.

Поверх крышки легла вощёная бумага, поверх бумаги — промасленная тряпица; всё вместе — в плотную ткань и бечёвкой крест-накрест.

Внутрь сунула сложенный листок.

Опись, писанная её рукой. Почерк ровный и уверенный, латинские названия, ни единой помарки и столбик цифр справа.

До двери меня проводила Мэри.

Уже на пороге, отодвинув засов, она обернулась.

— Отец завтра режет.

— Что?

— В девятом часу. Нога, выше колена, — она глядела на меня спокойно. — Если русскому лекарю любопытно, никто ему не запретит постоять у стола.

Тут я растерялся. Она предлагала мне то, ради чего я в прошлой жизни ездил бы через полстраны.