Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 51

А оказалось, что он всё это время ждал разрешения. Написал в августе, в тот же вечер, как я его не выдал. Ждал полтора месяца. Получил ответ в Портсмуте и пришёл ко мне на другой день после выхода.

— Илья.

— Что?

— Ты в августе написал, что просишь дозволения мне открыться.

— Написал.

— Отчего?

Он поглядел на меня с искренним недоумением.

— Дык вы ж меня лечите.

— И это всё?

— А чего ещё? — Ермаков пожал плечами. — Вы мне спину смотрели и не выдали. Вы мне руку резали. Вы за меня перед комиссией слово сказали, я слышал. Мне, вашбродь, за пятнадцать лет никто ничего доброго не сделал, окромя вас. И я подумал, что нехорошо это, когда человек тебе добро делает, а ты ему врёшь.

— И потому написал?

— Да, потому.

Мы помолчали.

— Теперь последнее, — сказал я, справившись. — Что ты видел?

— Вашбродь, а вам это надо?

— Надо.

— Отчего?

— Оттого, что покуда я не знаю, за что тебя хотели убить, я не знаю, чем это тебе грозит. — Я поглядел на него. — Я тебя лечу и за тебя отвечаю. Мне надо понимать, что может случиться и когда.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Только вы после не жалейте, что спросили.

И рассказал. Вышло коротко, потому что рассказывать там было нечего.

Двенадцатилетний мальчишка полез ночью в барский сад за яблоками. Полез вдвоём с другим дворовым, и тот остался внизу.

И, сидя на дереве, он увидел то, что делалось у флигеля. Там был человек. И там была девка из дворни, которую наутро нашли в пруду и объявили, что она сама.

— Она не сама, — сказал Ермаков. — Я видел, вашбродь. Я всё видел, от начала и до конца. Я сидел на яблоне и не шевелился, потому что если бы он меня заметил, он бы и меня туда же.

— А тот, что стоял внизу?

— Он ничего не видел, ему дерево мешало. Он после и не понял, отчего я белый пришёл.

— И ты никому не сказал?

— Одному сказал, — Ермаков опустил голову. — Кухарке сказал, тётке Матрёне. Она меня, считай, и растила.

— И что?

— А через три дня меня в первый раз и выдрали.

Тут он замолчал.

— Матрёна, значит, проговорилась, — сказал я.

— Не проговорилась. Она пошла и спросила у него самого, правда ли это. Дура была, царствие небесное.

— Была?

— Померла через месяц. Простудилась и померла.

Я сидел и молчал. Думал я в эту минуту не про мальчишку. Думал я об арифметике.

Убийство. Свидетель двенадцати лет. И женщина, которая пошла спросить и через месяц простудилась и умерла. И этот свидетель три года живёт на свете только потому, что тот человек рассчитал: убить второго вслед первой будет заметно.

А потом посчитал ещё раз и нашёл выход лучше. Выкупить, выправить бумаги и отправить в кругосветное плавание, из которого возвращается не всякий. И платить вдове раз в год, чтобы бумаги держались. И держать в руках подьячего, чтобы в любой день всё можно было порушить.

Он его не убил. Он его отложил.

— Илья.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас рассказал?

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Покачал я головой. — Ты мне рассказал про убийство. И теперь я тоже свидетель, только я свидетель с чужих слов, а это в суде не стоит ничего.

Ермаков поглядел на меня.

— Дык я потому и спрашивал дозволения, — сказал он. — Ежели бы я вам без спросу сказал, я бы уже пропал.

— Как пропал?

— А так. Он бы узнал и порушил бумаги, а меня бы забрали. А вы бы остались с тем, что вам мальчишка чего-то наговорил.

Я поглядел на него иначе. Три месяца я считал этого мальчишку ребёнком, которого надо беречь.

А он в двенадцать лет видел, как убивают. В пятнадцать выторговал себе право говорить — письмом, отправленным за полтора месяца до разговора. И только что объяснил мне, отчего он не мог мне рассказать раньше, и объяснил разумнее, чем объяснил бы иной взрослый.

— Илья, а ты чего от меня хочешь?

Он подумал.

— Ничего, — сказал он. — Я вам рассказал, чтоб вы знали, за что взялись.

Я хотел сказать ему что-нибудь. А сказать было нечего, и я налил ему воды и подождал, пока выпьет. — Тогда слушай, что будет дальше.

— Слушаю.

— Первое: я никому не скажу ни слова. Ни капитану, ни штаб-лекарю, никому.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не для тебя, — я поглядел на него. — Я молчу оттого, что рассказать сейчас значит тебя погубить, а пользы никакой. Второе: ты мне будешь показывать всякую бумагу, какая от него придёт. Не читать, а показывать.

— Зачем?

— Затем, что почерк и слова говорят про человека больше, чем он думает. Я по этой записке уже кое-что понял.

Ермаков насторожился.

— Что поняли?

— Что он не барин, — сказал я.

— Отчего?

— Оттого, что барин так не пишет. — Я взял бумажку и повернул к свету. — Гляди. Почерк ровный, буквы одинаковые, строки не пляшут. Так пишет человек, который пишет всякий день и помногу. Барин пишет размашисто и криво, потому что ему писать некогда и незачем. И вот ещё: тут нет ни одного лишнего слова. Четыре строки, и в них всё: дозволение, условие, угроза и деньги. Так пишут люди, привыкшие составлять бумаги.

Ермаков смотрел на бумажку.

— Приказный?

— Может, приказный. А может, управляющий, или стряпчий, или человек при должности. — Я переписал эти четыре строки к себе в тетрадь, слово в слово, и вернул ему бумажку. — Илья, а кто тебе эту бумажку отдал?

— Дык человек. Подошёл на пристани, спросил Ермакова с «Камчатки», отдал и ушёл.

— Русский?

— Русский.

Я помолчал.

— Тогда я, может, и соврал сейчас.

— Как соврал?

— А так. Приказный пишет ровно, это верно. Только у приказного нет своего человека в английском порту, который знает, на каком шлюпе искать юнгу и в какой день, — я поглядел на записку. — Он или служит там, где такие люди есть, или сам из таких. И третье, Илья. Самое главное.

— Что?

— Ежели с тобой что-нибудь случится, ты приходи ко мне немедля. Не думай и не решай сам. Приходи.

— Дык что со мной случится посреди океана?

— Ничего, — сказал я. — Океан — это самое безопасное место, какое у тебя было за три года.

Он подумал и вдруг усмехнулся.

— И правда.

— Вот и радуйся. У нас впереди сорок дней воды, и на эти сорок дней он до тебя не дотянется.

Ермаков ушёл, а я остался сидеть. И понял, что решать мне пока нечего.

Что бы я ни надумал, сделать я ничего не могу. Свидетеля у меня нет, имени я не знаю, до России три года. Зато я теперь знаю, за что отвечаю.

Всё это время я таскал на себе эту тяжесть вслепую и не знал, чем она обернётся. А нынче она обрела вид, хоть и скверный, зато понятный.

Мальчишка не вор и не разбойник. Он свидетель, которого купили и отложили. И моё дело нынче простое. Довезти его живым

К вечеру двадцать третьего мы вышли из пролива. В проливе меня со всех сторон обжимала земля. Справа Англия, слева Франция, и куда ни повернись, до берега полдня ходу. Волна там короткая, и корабль на ней трясёт, зато настоящей качки нет.

А за проливом начинается Бискайский залив. Я в первый раз в этой жизни увидел, что такое океан.

Волна переменилась к ночи. Она стала не выше. Она стала длиннее. В Балтике волна короткая. Она бежит часто, шлюп на ней подскакивает и дёргается: от этого мутит, от этого всё ползёт по палубе. А тут волна пошла такая, что от гребня до гребня сажен пятьдесят.

Шлюп поднимался на неё медленно. Поднимался, поднимался — и вот я уже наверху, и с гребня видно далеко, а после начиналось долгое, тягучее опускание, от которого нутро отставало от тела. И так раз за разом, не переставая.

— Атлантическая зыбь, — сказал мне Врангель, поднявшийся на палубу. — Она сюда идёт от самой Америки.

— Отчего Бискай так славится? — спросил я.

Барон облокотился о планширь.

— По трём причинам, — Врангель показал на юго-восток. — Первое. Тут дно подымается к берегу. Волна идёт с океана по глубокой воде спокойно, а как выйдет на мелководье, так и встаёт на дыбы. Оттого у французского берега и бьёт.