Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 42

Митрий поднял голову.

— Вашбродь, а вы садитесь, ежели интересно.

Я сел на бухту рядом с ними и просидел, я думаю, с полчаса. Это оказалось лучшим, что было со мной за весь день.

Митрий учил плохо, зато с азартом. Читать он выучился в приходской школе, буквы помнил кое-как и половину называл неправильно, и я его один раз поправил, а после перестал, потому что не в том было дело.

Плотник выводил углём кривые палки и высовывал язык от старания. Он держал уголь как гвоздь и писал от плеча, всей рукой, потому что кисть у него за тридцать лет разучилась делать мелкое. Я это видел у стариков после удара, только тут никакого удара не было. Просто руку всю жизнь учили другому.

К концу он написал первые три буквы своего имени. Написал криво, и одна вышла зеркальная, и он на неё смотрел и хмурился.

— Никанор Качанов, — сказал я. — А ведь это ваше имя.

Он поглядел на доску.

— Моё, — сказал он.

Потом вдруг стёр ладонью и написал заново, и на этот раз ровнее.

Прошка прибежал в восьмом часу. Прибежал он с поручением от шкиперской части, и было оно пустяковое. Спросить, не отдаст ли медицинская часть пустые ящики, потому что тара нужна.

— Отдам, — сказал я. — Забирай хоть завтра.

— Спасибо, Андрей Ильич.

Он собрался идти, и я его придержал.

— Погоди-ка.

Я взял его за плечо и повернул к фонарю.

То, что я увидел, мне не понравилось. Гляжу я на людей всегда, а на своих особенно, и Прошку знаю уже несколько месяцев.

Все эти месяцы он был румяным, курносым и вечно находился в движении. А нынче передо мной стоял человек с серым лицом. Под глазами залегли тени, веки покраснеи. Кожа была сухой и так натянулась на скулах, что проступили кости, которых раньше не было видно.

Я взял его за запястье и нашёл пульс. Восемьдесят с лишним. Многовато для человека, который стоит спокойно.

— Прохор. Спишь сколько?

Он замялся.

— Дык сплю.

— Сколько?

— Я, вашбродь, поздно ложусь. У них там до полуночи работа, а после я ещё…

Он замолчал.

— А после ещё что?

— А после мне велено с рассветом воду носить, — сказал он тихо.

— Ешь?

— Ем.

— Когда ел последний раз?

Он ответил не сразу. Прошка, который всю жизнь начинал говорить с середины и не давал себя перебить, отвечал теперь через паузу.

— Дык… поутру, — сказал он. — Нет. Вчера поутру.

При шкиперской части работа идёт весь день, и людей там перебрасывают с одного на другое. А обед подают по артелям — в свой час. И ежели человека в этот час услали за чем-нибудь, обед мимо него так и прошёл: артель уже поела, и бак пустой. Один раз это пустяк. А ежели так неделю, человек начинает сохнуть.

И придраться тут не к чему. Никто его не морит нарочно. Просто он в чужой части, и никому нет дела, ел он или нет.

— Прохор, ступай. И вот что.

— Что?

— Завтра с утра придёшь ко мне. Я тебя погляжу как следует.

Он ушёл, а я остался стоять у фонаря. Пора его вытаскивать. И не потому, что он мне нужен в лазарете, а потому, что я его туда отправил.

Лобанов пришёл на другое утро. Пришёл он в лазарет, чего не делал ни разу за эти месяцы, и встал в дверях — приветливый, как всегда.

— Доброе утро, Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Я к вам по делу, и дело неприятное. — Он вздохнул. — Вчера на борт приняли шесть мест груза.

— Приняли.

— С берега, от частного лица, минуя шкиперскую часть.

— Груз медицинский, Пётр Севастьянович.

— Груз есть груз, — мягко сказал Лобанов. — Всё, что вносится на корабль, вносится через нас. Иначе завтра всякий станет таскать себе на борт что угодно, и мы через месяц не будем знать, что у нас в трюме.

И вот тут он был совершенно прав. Порядок на корабле и вправду такой, и я его знал. Всё, что вносится, проходит через шкиперскую часть, потому что шкипер отвечает за размещение груза и его вес. Ежели всякий станет носить сам, судно потеряет остойчивость, а никто и не заметит.

Знал я это хорошо, потому что сам в августе таскал на борт известь и уголь — всякий раз через баталёра.

Формально он был прав. А по существу он пришёл не за этим.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Вписать по нашей форме. — Лобанов достал сложенный лист. — Наименование, вес, место укладки. Я вам сам и помогу.

— И что дальше?

— А дальше груз будет числиться в шкиперской описи, как ему и положено.

— Груз принят вахтенным офицером и записан в приход по докладу старшему офицеру, — сказал я. — Так что мимо корабля он не прошёл.

— Мимо корабля не прошёл, — согласился Лобанов охотно. — Мимо меня прошёл.

Это была первая правдивая фраза за всё утро.

Я сидел и очень быстро считал. Ежели я откажусь, я окажусь человеком, у которого на военном корабле лежит непрописанный груз. То есть ровно в том положении, в котором я подозреваю его самого.

И он это скажет. Не мне, а шкиперу, и скажет вежливо.

А ежели соглашусь, шесть ящиков с хиной, соком, инструментами и оспенной материей попадут в шкиперскую опись, то есть в его руки. И тогда всякий раз, как мне понадобится взять оттуда бутыль, я буду просить у него. И он мне не откажет. Даст немедля и будет очень любезен.

Просто теперь он будет знать, сколько и когда я беру.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Я вам предложу третье.

— Слушаю.

— Груз этот не груз.

Лобанов улыбнулся.

— Как же не груз, ежели шесть ящиков?

— А так, что это не товар и не имущество судна. — Я поднялся. — Это пополнение медицинского припаса, и оно идёт по медицинской части.

— Оно с берега пришло.

— И казённая хина в Кронштадте с берега пришла, — сказал я. — И весь наш аптечный шкаф с берега пришёл. И вы его в шкиперскую опись не вписывали.

— Но… — попытался возразить он.

— Медицинский припас числится за штаб-лекарем, — договорил я. — У нас на него своя ведомость, и её подписывает Антон Григорьевич, и по ней с нас спросят в Петербурге.

— А вес?

— А вес я вам дам нынче же. — Я поглядел на него. — Место укладки тоже. Я вам напишу бумагу с подписью штаб-лекаря, где будет сказано, что и сколько принято и где лежит.

Я не выкручивался. Я говорил дело. Порядок требует, чтобы шкипер знал вес и место. Распоряжаться лекарствами он не требует.

Именно в разнице между «знать» и «распоряжаться» заключалась вся суть.

— То есть вы мне дадите сведения, — медленно сказал Лобанов, — а держать останетесь у себя.

— Именно.

Он подумал.

— А ежели я не соглашусь?

— Тогда мы пойдём к Антону Григорьевичу, — сказал я. — И он скажет то же самое, только другими словами. А ежели вы не согласитесь и с ним, пойдём к шкиперу, и шкипер спросит, отчего медицинский припас надобно класть в его опись. И, я думаю, Пётр Севастьянович, вам это ни к чему.

Лобанов постоял, а потом внезапно засмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите вашу бумагу.

— Напишу нынче.

— Пишите. — Он сложил свой лист и убрал за пазуху. — И вес не забудьте, а то мне за остойчивость отвечать. И вот что, Андрей Ильич… — Он обернулся уже с трапа. — Купец-то ваш, Осип Петрович. Хороший человек?

— Хороший.

— Это славно, — сказал Лобанов. — А то ведь нынче всякий что-нибудь да возит.

И ушёл. Имени Черкасова я ему не называл.

Я понял, что проиграл. Не всё, а часть, и немалую.

Выкрутился. Ящики остались за медицинской частью, и брать оттуда я буду, ни у кого не спрашиваясь. Только Лобанов ушёл спокойным.

Он не спорил, не давил и не пробовал во второй раз. Выслушал, засмеялся и согласился — слишком легко для человека, который пришёл с бумагой.

Стало быть, он приходил не за ящиками. Он приходил поглядеть, как я стану выкручиваться. И поглядел.

Теперь он знает, что я не полезу в спор понапрасну, знаю разницу между «знать» и «распоряжаться» и готов дойти до шкипера, а угрожать при этом буду мягко.