Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 30

— А ежели не услышу?

— Тогда и ладно. Не выспрашивай ни у кого, понял? Только то, что само скажется.

Прошка кивнул.

— Понял. Он нынче при мне приказчику говорил про какую-то контору, а какую, я не разобрал.

Контора. Шкиперский помощник закупает провизию и тросы, и для этого ходит по лавкам и к поставщикам. А в контору по такому делу не ходят.

В контору ходят за бумагами и за деньгами.

— Прохор.

— А?

— Ежели он ещё раз при тебе помянет эту контору, ты запомни всё, что услышишь. Хоть одно слово. И потом мне скажешь, но не сразу и не при людях.

— Сделаю.

Он потащил бухту дальше, а я пошёл к трапу. И по дороге сложил.

Капитан сказал, что в Портсмуте у Компании есть комиссионер, через которого идёт часть закупок и часть переписки. Контора, стало быть.

А Лобанов ходит на берег всякий день с самого прихода и один раз говорил про контору. Ежели комиссионер в этом городе один, то мы с Лобановым ходим к одному человеку.

Только я иду к нему по приказу капитана, а он ходит уже пятый день.

На берег я сошёл в третьем часу.

С собой у меня было письмо Маршалла, дорожный мешок с бельём на два дня, трубка и деньги, которые выдал Новицкий, ничего не спросив.

Скородумову я оставил распоряжения на два дня вперёд, и оставил письменно, потому что на память тут полагаться нельзя.

Владимиру Гавриловичу завтра идти к Ефиму Фадеевичу. Место я ему показал и отметил чернилами, канюлю ставить в ту же метку, выпускать не более штофа и затыкать пальцем на всякой остановке. Штаб-лекарь про это знал и дозволил.

Дроздов встаёт и ходит по палубе, дуть в кружку шесть раз на дню, не отменять. Митрия смотреть через день, плечо разрабатывать понемногу.

Ежели у кого жар, немедля посылать за мной на берег, в Хаслар или в трактир, который я указал.

— Не подведу, Андрей Ильич, — сказал фельдшер.

Я поглядел на его руки. Они были спокойные.

Шлюпка ткнулась в ступени, и я вылез на пристань. Портсмут в третьем часу пополудни гудел. Телеги и крик, чайки, запах угля и рыбы.

Я закинул мешок на плечо и пошёл к улице, и на седьмом или восьмом шаге меня окликнули.

— Русски!

Я обернулся.

У стены пакгауза, шагах в десяти, стоял Джон Хэйворд. Я узнал его не сразу, и не оттого, что он переменился платьем. Он переменился весь.

Того Хэйворда, которого я видел четыре дня назад, я запомнил обрюзгшим, потным и с мутными глазами. Этот стоял прямо.

Лицо у него было ещё нехорошее, серое и с мешками под глазами. Зато глаза глядели ясно, а руки, которые он держал по швам, не дрожали, и это я разглядел за два шага. Он шагнул ко мне и что-то сказал.

Я развёл руками, показывая, что не понимаю.

Тогда он поднял ладонь и стал загибать пальцы. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Седьмой день.

— Хорошо, — сказал я и показал большой палец, потому что этот жест, я надеялся, тут поймут.

Он понял и усмехнулся. А потом сделался серьёзным и заговорил быстро, и я не разобрал ни слова, кроме одного.

Оно было похоже на «русский».

— Не понимаю, — сказал я. — Не понимаю. Медленнее.

Хэйворд огляделся, увидел кого-то и махнул рукой. К нам подошёл мальчишка лет пятнадцати, портовый, из тех, что бегают с поручениями. Боцман сказал ему что-то, и мальчишка кивнул.

И заговорил по-русски. Плохо, коряво, с чудовищным выговором, но по-русски.

Позже я узнал, что он два года прослужил у купца, что ходил в Кронштадт за пенькой, и нахватался в порту.

— Он говорить, — сказал мальчишка, старательно выговаривая. — Вчера. Человек спрашивать.

— Какой человек?

Мальчишка перевёл вопрос, Хэйворд ответил.

— Он не знать. Человек приходить в дом, где мы сидеть. Спрашивать хозяин.

— Что спрашивать?

Опять перевод.

— Спрашивать про русский лекарь. Который с корабля. Который смотреть люди и говорить, что у них болеть.

Я слушал.

— И что хозяин?

— Тот сказать, что был такой. Русский. Молодой. С другой русский, офицер.

— А этот человек?

Мальчишка перевёл, Хэйворд помотал головой и сказал длинно.

— Он говорить, тот человек не англичанин.

Вот тут у меня внутри стало холодно.

— А кто?

Мальчишка выслушал и наморщил лоб, подбирая слово.

— Он говорить по-английски хорошо. Но не как англичанин.

— Русский?

— Не знать, — мальчишка развёл руками, повторяя жест боцмана. — Хэйворд говорить, он видеть много моряк, весь мир. Тот человек говорить как человек, который жить много стран.

Я остался стоять с мешком на плече.

Кто-то ищет русского лекаря с русского корабля. Ходит по заведениям, где этот лекарь был, расспрашивает хозяев и делает это спустя три дня после того вечера. И говорит по-английски хорошо, но не как англичанин.

— Спроси у него, — сказал я мальчишке. — Как тот человек выглядел.

Мальчишка перевёл.

Хэйворд ответил и показал рукой у себя над головой, а после провёл ладонью по щеке.

— Он говорить, он не видеть сам. Хозяин рассказывать. Высокий. В хороший платье. И…

Мальчишка запнулся, подбирая.

— И что?

— И он давать хозяин деньги.

Глава 10

— Спроси у него ещё, — сказал я. — Где этот человек сидел.

Мальчишка перевёл. Хэйворд, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем себе за плечо и сказал одно слово.

— Там. У стена. Весь вечер.

— Один?

— Один. Пить мало.

Я стоял с мешком на плече и складывал. В десяти шагах, у стены, всю дорогу. В тот вечер зал был полон, и мы сидели посреди него, и говорили в голос, и Феопемпт бегал через весь зал проверять.

Выходит, этот человек весь вечер сидел у стены и глядел мне в затылок.

— Спроси, когда он расспрашивал прислугу.

— После, — перевёл мальчишка. — Мы уходить, он остаться. Спрашивать хозяин, спрашивать девушка.

— Про что спрашивал?

— Про русский лекарь. Который смотреть человек и говорить, что у него болеть.

Напоследок я спросил у мальчишки, где тут можно стать на ночь недорого. Хэйворд выслушал, подумал и назвал дом в двух улицах от гавани, без вывески, и прибавил что-то, отчего мальчишка фыркнул.

— Он говорить, там клоп нет. Мало.

Я отпустил их и пошёл вдоль пакгаузов, и по дороге перебирал.

Первое, что приходит в голову, это Компания. И это было первое же, что я отбросил. Компании расспрашивать про меня по кабакам незачем. У Компании на «Камчатке» есть Лобанов, который третий месяц знает про меня больше, чем следует, и который может рассказать про подлекаря Вершинина всё, не выходя из трюма.

Платить хозяину таверны за то, что у тебя и так есть, глупо.

Второе. Англичане из той компании, с которой мы едва не подрались. Тоже отпадает. Хэйворд сидел за тем самым столом и был среди них старшим, а нынче он же мне и рассказывает.

Остаётся третье, и от него мне сделалось неуютно. Кто-то в тот вечер видел, как я читаю зал.

Я ведь сидел и говорил вслух про незнакомых людей. Кузнец, писарь, списанный моряк, у которого ломит поясницу. Феопемпт бегал проверять и всякий раз возвращался с криком, что сошлось. За нашим столом хохотали, и хохотал весь зал.

И, судя по всему, кто-то в этом зале не смеялся. Я шёл и злился на себя, потому что винить тут было некого.

Три месяца я твержу себе, что человек, у которого есть тайна, не должен показывать фокусы при посторонних. И сам же уселся и полтора часа развлекал стол при полусотне свидетелей.

Ну и что теперь, доктор?

Ищет он меня третий день, платит за сведения и не подходит. Стало быть, поговорить ему мало. Он сперва хочет понять, кто я такой.

В Хаслар я пошёл наутро, с первой водой. Лодочник перевёз меня в Госпорт за три пенса. Госпиталь я увидел ещё с середины пролива.

Здание стояло на низком берегу, и я сперва принял его за казарму на полк. Три корпуса, поставленные покоем, а четвёртая сторона стояла пустая, и двор оттуда открывался на воду. Перед фасадом шёл луг. За корпусами виднелись крыши поменьше, и там, судя по всему, было хозяйство.