Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 27

Я сидел и глядел на него. Он был совершенно прав, и прав в том, что я и сам знал, а к нему не применял.

Служитель есть человек-невидимка. Он ходит везде, при нём говорят всё, и никому не приходит в голову понизить голос, потому что он мебель.

— Прохор, ты понимаешь, что ты предлагаешь?

— Дык понимаю, — он поглядел на меня. — Он у вас чего-то хочет, а вы про него ничего не знаете. Вот я и погляжу.

— Это опасно.

— Чем? — искренне удивился служитель. — Я ж ничего делать не стану. Буду таскать да глядеть.

Я думал, примерно с полминуты. И решил. Решение было не самое красивое, и вот отчего я на него пошёл.

Отбить его я всё равно не мог. Расписание не моё, доводов нет, а Новицкий станет возражать шкиперу разве что вполголоса.

Прошка прав насчёт грамоты. Ежели шкиперский помощник решит, что служитель к книге не годен, его через неделю вернут с руганью, и вернёт он же сам.

И ещё, Лобанов ждёт от меня сопротивления. Он позавчера ночью объявил мне про Прошку нарочно, за минуту до ухода, и объявил так, чтобы я всю ночь не спал. Он ждёт, что я приду к Новицкому, что Новицкий пойдёт к шкиперу, что подымется шум, и он этот шум выиграет, потому что за ним расписание и потому что людей не хватает.

А я не приду.

Я соглашусь легко и сразу, и он получит служителя, который будет глядеть на него моими глазами.

Это будет не победа. Это будет первый его промах, и промах такой, о котором он не узнает.

— Хорошо, — сказал я.

Прошка просветлел.

— И вот запомни накрепко. Ничего не искать. Не лазить, не подглядывать, не открывать. Только то, что само попадётся на глаза.

— Понял.

— Ко мне не бегать. Ежели чего увидишь, дождись, покуда тебя за чем-нибудь пошлют в лазарет, и скажешь между делом. И ежели он тебя спросит про меня, ты отвечай. Говори правду, только мелкую. Куда я хожу, с кем говорю, что ем. Ты при мне служил, ты и должен это знать.

Служитель вытаращился.

— Правду сказывать?

— Правду, — я кивнул. — Соврёшь, он поймает. А правда мелкая ему ничего не даст, зато он решит, что ты его человек.

Служитель подумал и медленно расплылся.

— Хитро.

— Ступай. И вот что, Прохор.

— А?

— Спасибо.

Он ушёл, а я остался сидеть. Настроение у меня было странное.

Я только что отдал своего человека противнику, и отдал добровольно. А при этом впервые за неделю чувствовал, что не только отбиваюсь.

И ещё я думал про Прошку. В начале лета это был курносый малый, который таскал воду. Я его учил накладывать лубки и считал, что учу.

А нынче он сам разобрал, что задумал шкиперский помощник, сам предложил решение и объяснил мне, отчего оно верное.

Кто кого учит, спрашивается.

Я велел ему говорить правду мелкую и не врать. А сам только что отправил его врать, и врать всякий день, и врать в том, что проверяется одной страницей.

Стемнело, и я пошёл наверх подышать перед сном.

На палубе было тихо. Флаги расцвечивания уже спустили, праздник кончился, и шлюп вернулся к обыкновенному виду. Я постоял у борта, поглядел на английские огни и собрался вниз.

И тут по трапу поднялся вестовой.

— Господин подлекарь!

— Здесь.

— Вас капитан требует. К себе, немедля.

Я пошёл за ним и по дороге успел передумать многое.

Головнин был у себя и был один.

Он сидел за столом, и на столе лежали бумаги. Он их не читал, а просто смотрел на них. Мундира на нём уже не было. Сидел он в сюртуке, и после парадного дня это выглядело странно.

— Вершинин.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь.

Я сел, и одно это меня насторожило, потому что за три месяца капитан ни разу не предлагал мне сесть.

— Вы слышали, что мы стоим долее назначенного?

— Слышал, ваше высокоблагородие. Старший офицер объявлял за обедом.

— Верфь задержала, — Головнин поморщился. — Раньше двадцать второго не выйдем, а может, и позже.

Он помолчал.

— Стало быть, у нас образовалось лишних дней семь.

— Так точно.

— И я эти дни намерен употребить на пользу. — Он поглядел на меня. — У меня для вас есть поручение, Андрей Ильич.

Я подобрался.

За три месяца капитан обращался ко мне по имени и отчеству ровно два раза, и оба раза дело было серьёзное.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Дело это не лекарское, — сказал Головнин. — То есть лекарское, а только не совсем. Вам придётся сойти на берег и пробыть там несколько дней. Может статься, что и ночевать. Штаб-лекарь предупреждён, он вас отпустит.

— Что от меня требуется?

И капитан ответил.

От авторов: 15 сентября (27 сентября по н. ст.) отмечался День священного коронования Александра I (1801 г.), один из главных высокоторжественных табельных дней в Российской империи.

Праздник проходил именно так, как мы описали в главе.

Церемониал на флоте:

Флаги и форма: Корабль расцвечивался флагами, экипаж переодевался в парадную форму. Служба: На палубе проводился торжественный молебен о здравии императора. Быт: Команда освобождалась от судовых работ (кроме вахты), матросам выдавалась праздничная «чарка» водки и улучшенный обед. Салют: В полдень производился 21 артиллерийский залп.

Глава 9

— Ящик в трюме, — сказал Головнин.

Я молчал. За эти месяцы я научился держать лицо в самых разных случаях. И всё-таки в эту секунду мне понадобилось усилие.

— Что вы про него знаете? — спросил капитан.

— Знаю, что он есть, ваше высокоблагородие. Окован медью, стоит в трюме на брусьях под парусиной.

— И что он в описи.

— И что в описи.

Головнин кивнул.

— Хорошо, что не врёте.

Он поднялся и прошёлся по каюте, пригибаясь под бимсом.

— Груз принят к перевозке по всей форме. Российско-Американская компания, назначение Ново-Архангельск, бумага чистая, подпись шкиперская. Я её видел. Опротестовать мне нечего.

— Вы её нарочно смотрели?

— Я всякую бумагу на своём корабле смотрю нарочно, Вершинин. Теперь слушайте, что тут за расклад, потому что без этого вы наделаете глупостей.

Я приготовился. Он встал у переборки.

— Я иду с поручением осмотреть дела Компании в колониях. Про это знаете вы и знают в Петербурге, и, я думаю, знают в самой Компании, потому что там ничего не скроешь. И вот на моём корабле стоит опечатанный ящик Компании, идущий в те самые колонии. Я его не открывал и открыть не могу, потому что права такого не имею и потому что бумага в порядке.

Он поглядел на меня.

— А ежели вскрыть по подозрению?

— По какому подозрению? — Головнин усмехнулся. — Что ящик окован? Что стоит под парусиной? Вершинин, я вскрою груз, там окажутся конторские книги, и через полгода в Петербурге станут говорить, что капитан Головнин на пути в колонии ломал чужие сундуки без всякого повода. И, что хуже, они узнают, что я ищу. А покуда они этого не знают, я в выигрыше.

Он вернулся к столу. Я впервые за весь разговор понял, куда он клонит.

— И у меня, — сказал капитан, — есть человек, которого Компания считает своим. Вы мне в августе сами доложили. Подписка, деньги, тетрадь. Я вам тогда велел вести её дальше и сдавать.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Вот и пришло время, — Головнин сел. — В Портсмуте на Компанию работает комиссионер. Лондонская контора ведёт через него закупки по портам и часть переписки, и он тут не первый год. Мне про него сказали ещё в Петербурге.

— И что от меня требуется?

— Пойти к нему и назваться. Вы человек Компании, вы идёте на «Камчатке», вам велено кланяться. Он про вас, вероятно, знает, а ежели не знает, то справится.

— А дальше?

— А дальше слушать, — ответил капитан. — Мне нужно одно. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Не более того.

Я считал. Ежели комиссионер меня раскусит, Компания получит подтверждение, что подлекарь Вершинин работает против них. А у Компании лежит моя подписка, которую Евграф Саввич не отдал, и у Компании связи в Петербурге, каких нет у меня и не будет никогда.