Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 25

— Отчего именно живот?

— Оттого, что вы мне возразили, — сказал Новицкий. — При больном, при фельдшере, младший чин старшему. И возразили не по книге, а по тому, что нащупали руками. И оказались правы.

Он поднялся. Я не стал отвечать. Ждал, что он скажет дальше.

И Новицкий заговорил:

— Я тридцать лет служу, Андрей Ильич. И за тридцать лет мне возражали дважды. Теперь про дело. Ежели со мной что случится, вы поведёте медицинскую часть. Не по чину, а по делу, потому что по чину поведёт Владимир Гаврилович, и он от этого пропадёт.

— Ваше благородие…

— Погодите. Я не прошу вас клясться, — он поднял ладонь. — Я вас прошу знать. Где что лежит, знать всё моё хозяйство и знать, что я держу в голове. Оттого я вас нынче и брал с собой, и оттого стану брать дальше.

Я наконец понял всё до конца. Он не проверял меня эти месяцы. Он меня учил.

Всё, что я принимал за придирки, было передачей дела. Опись, ведомости, разговоры про Атлантику и про то, кому дать последний опий. Он выкладывал мне свою голову по кусочку, потому что записать её не мог.

— Второе, — сказал Новицкий. — Считать я буду и дальше сам. А вам стану говорить. Раз в неделю.

— Хорошо.

— И третье. Про это не знает никто. Ни капитан, ни фельдшер, ни в Петербурге. Ежели узнает капитан, он меня ссадит в Портсмуте, и будет прав, потому что это его люди и его ответственность. — Он поглядел мне в глаза. — Стало быть, я вас прошу о том, чего просить не должен. Я прошу вас скрыть от Василия Михайловича то, что касается здоровья на его корабле.

Я сидел и молчал. Решение было тяжёлое.

Он прав кругом. Капитан обязан знать, что у него штаб-лекарь с больным сердцем, потому что это его люди и его два года. А с другой стороны, ежели его ссадят, вести медицинскую часть до Камчатки будем мы со Скородумовым, а фельдшер не лекарь и лекарем не станет никогда.

И было третье, чего он про меня не знал. У меня во второй тетради записано одно слово. Ноль. А нынче в этот список прибавился человек, который меня учит.

— Ваше благородие, — сказал я. — Я согласен на всё, кроме одного.

— Ну?

— Ежели наступит день, когда ваша болезнь станет опасна не вам, а команде, я доложу капитану. И доложу вам об этом заранее.

Новицкий смотрел на меня секунд пять.

— Идёт, — сказал он.

И, уже поднимаясь к трапу, обернулся.

— Знаете, Вершинин, чего я боялся?

— Чего?

— Что вы согласитесь сразу.

Пятнадцатого числа с утра шлюп готовился к празднику.

Пятнадцатого сентября тысяча восемьсот первого года в Москве, в Успенском соборе, короновался Александр Павлович. С тех пор этот день во флоте и в армии числился табельным, то есть праздничным по расписанию, и отмечался обязательно, где бы корабль ни стоял.

Табельные дни тут считают не по желанию. Их печатают в календаре, и командир, который не отслужил положенного, отвечает.

Так что с рассвета началось. Палубу драили второй раз за сутки, чистили медь, люди мылись и переодевались, и по всему шлюпу пахло мокрым холстом и мылом.

К восьми на грот-мачте подняли флаги расцвечивания, и шлюп наш сделался нарядным, как ярмарочный балаган.

В девять пробили сбор, и команду построили. И тут я в первый раз увидел их всех разом в чистом.

За прошедшие месяцы я привык к тому, как выглядит корабельная работа. Люди в чём попало, рубахи серые от солёной воды. А нынче они стояли в мундирах, в белых панталонах и при галстуках, и стояли ровно.

Я их не сразу узнал.

Наумшин стоял правофланговым в своей вахте, и стоял так, что на него хотелось глядеть. Федотов, обыкновенно сутулый от кашля, выпрямился. Митрий, которому я в первый день плавания вправлял плечо, держал руки по швам.

Дроздов стоял в строю.

Он вышел на палубу в первый раз за шесть дней, стоял, придерживаясь за плечо соседа, и был бледный, но стоял.

Я хотел было увести его вниз и не увёл.

Офицеры собрались на шканцах, при шпагах и в шляпах. Литке, Врангель, Матюшкин, оба Лутковских, Филатов, старший офицер Муравьёв.

А между ними и командой стоял стол, накрытый флагом, и на столе лежал крест и стояла чаша со святой водой, которую нам ещё в Кронштадте освятили.

Священника у нас корабельного не было.

Молебен читал сам капитан.

Он вышел на шканцы в парадном мундире, при орденах, и я в первый раз увидел, сколько их у него.

Человек этот за свою жизнь прошёл столько, сколько иным хватило бы на три биографии. Обошёл полсвета, два года просидел в японском плену и вышел оттуда живым.

И вот он стоял на шканцах и читал молитву, потому что читать было некому. Читал негромко и не нараспев, потому что петь не умел и не пытался.

Молились о здравии государя, о всём царствующем доме и о воинстве. А после о плавающих.

Я поглядел на строй. В моём веке государство до человека дотягивается всегда. А мы стояли за две тысячи вёрст от дома, у чужого берега, среди чужого флота, и связи с Россией у нас не будет два года.

И единственное, что делало нас Россией на этой палубе, был этот молебен и этот флаг на столе.

Сто тридцать человек слушали про государя, которого большинство из них никогда не видело. И слушали всерьёз.

После молебна капитан окропил палубу святой водой, и после этого сказал слово.

Слово вышло короткое.

Он сказал, что мы стоим в чужом порту, и что здесь на нас глядят. Что за три недели плавания команда показала себя хорошо, и что он это отметил. И что впереди Атлантика, а после мыс Горн, и там будет труднее всего, что было до сих пор.

— Ура государю императору!

Палуба рявкнула так, что я вздрогнул. Кричали трижды, и на третий раз с соседних судов, я думаю, было слышно.

А после я поглядел на воду и увидел то, чего не ожидал.

На английском линейном корабле, стоявшем от нас кабельтовых в двух, поднимали флаги. Не свои. Наши.

Разобрал я это не сразу и разобрал по цвету, а после мне Литке объяснил, что так принято. Когда чужой корабль празднует, ему отвечают, поднимая его флаг на своей мачте.

— Ловко, — сказал я.

— Обыкновенно, — пожал плечами мичман. — Мы им так же ответим.

И всё-таки я стоял и смотрел на этот русский флаг на английской мачте, и мне было приятно.

Три дня назад в таверне мы едва не подрались с четырьмя англичанами.

Но в итоге всё закончилось мирно. И теперь я видел, как мирно могут сосуществовать разные народы.

Жаль, что так получается не всегда.

Дальше был обед, и вышел он праздничный.

Артелям выдали по чарке сверх положенного и подали свежее мясо, купленное на берегу, и зелень, и белый хлеб вместо сухарей.

Я обошёл палубу и поглядел, как едят.

Праздничный обед на корабле есть лекарство, а вовсе не роскошь. Люди, которые полгода едят солонину, дуреют от однообразия, и от этого падает и настроение, и охота работать. А раз в месяц дай им мяса и белого хлеба, и они держатся ещё месяц.

Головнин это знал и так, без всякой науки.

Матюшкин ел за двоих и был этим страшно доволен.

— Андрей Ильич! Гляньте!

— Гляжу.

— Второй кусок! И ничего!

— Не спешите так, Фёдор Фёдорович. Пожуйте.

А в конце обеда старший офицер объявил то, чего я не ждал.

Он вышел и прочёл по бумаге, что по причине работ на верфи выход из Портсмута отложен, и что шлюп простоит здесь долее назначенного.

По палубе прошёл гул.

После шторма у нас разбило шлюпку и унесло часть фальшборта, и всё это чинили на английской верфи. А верфь работала не на нас одних, и очередь двигалась, как двигается всякая очередь.

Я стоял и, признаться, обрадовался вдвое.

Во-первых, лишние дни на берегу означали свежую пищу, а свежая пища для команды перед Атлантикой дороже всего.

А во-вторых, у меня в кармане лежало письмо Маршалла в Хаслар, и я до сих пор не знал, когда сумею туда попасть.

Теперь сумею.