Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 22

И будет прав, потому что людей не хватает всегда.

Спал я часа три и встал до побудки.

Прошка уже был на ногах. Он таскал воду с камбуза, напевал что-то себе под нос и, увидев меня, обрадовался.

— Андрей Ильич! А я Дроздова напоил, он нынче сам сел. И дул в кружку, я считал, двадцать раз.

— Хорошо.

— И книжку вашу глядел. Там картинка, где человек лежит, а над ним склянка на верёвке. Это зачем?

— После расскажу.

Он кивнул и понёс ведро дальше.

Я глядел ему в спину и решал.

Сказать ему? Испугается заранее, а поделать ничего не сможет, потому что служитель против шкиперского помощника — ничто. Только изведётся.

Не сказать? Тогда его переведут в один день, и он узнает об этом от боцмана, и решит, что я знал и промолчал.

Я решил молчать. Покуда я не понимаю, что именно Лобанов задумал и когда, говорить нечего. А как пойму, тогда и скажу.

Это было не самое честное решение. Зато самое разумное.

Штаб-лекарь Новицкий ждал у трапа в девятом часу.

— Трубку взяли?

— Взял, ваше благородие.

— Ну, идёмте.

Он спускался в шлюпку первым, и я подумал, что за эти месяцы ни разу не видел его на берегу.

То есть видел, конечно, в Копенгагене. Но там он ходил с бароном, по казённой надобности, и я на него не смотрел.

А нынче он сидел напротив меня на банке, глядел на воду и молчал. Впервые за три месяца я сидел с ним лицом к лицу, и между нами не было дела.

Кое-что ещё я понял только теперь. Он ничего не записывает.

Он подписывает. Пишет писарь, подписывает он, а своего листа у него нет.

При этом он знает лазарет наизусть.

Он знает, кто чем болел в июле, что ему давали и на какой день отпустило. Помнит, сколько было хины на первое сентября и сколько корпии извели в шторм. Когда я подаю ему список, он читает его, не заглядывая в свой, и говорит: «Пудова вы пропустили, у него горло».

Я это принимал за въедливость. А в шлюпке поглядел на него и подумал, что это не въедливость.

И вот тут я увидел второе. Он сидел, глядел на воду, и у него шевелились губы.

Не бормотал, а именно шевелил, беззвучно и ровно, как шевелит человек, который что-то считает.

Так считают пульс. Я поглядел на его руки — рук он не держал ни на запястье, ни на груди, и считать ему было нечего.

Я поглядел на воду. Ничего там не было, кроме волн. Потом он перестал.

Спрашивать я ничего не стал.

К Маршаллу мы пришли первыми, потому что так распорядился штаб-лекарь.

— Долг прежде дела, — сказал он. — Вас звали, стало быть, идём.

Дверь открыла Мэри.

Она поглядела на меня, потом на Новицкого, и я увидел, как она сообразила, кто это, и выпрямилась.

— Мистер Вершинин, — по-русски проговорила она. — Отец ждёт.

Кемпа держали в задней комнате, на кровати у окна.

Он был живой и был в сознании, и первое, что я сделал, войдя, это поглядел на его лицо, а не на ногу. Лицо было нормального цвета. Губы розовые, глаза ясные, испарина на лбу небольшая.

Жара нет. Или почти нет.

— Как спал? — спросил я, и Мэри перевела.

Кемп что-то ответил и даже усмехнулся.

— Он говорит, плохо, потому что ему не дали согнуть ногу.

— Правильно не дали.

Мэри развернула повязку, и я поглядел на культю.

Шов держал, я это увидел сразу. Края красные, но краснота шла ровной полосой, а языками не расползалась. Отёк небольшой. Гноя не было, а то, что вышло на повязку, было жидким и светлым.

Я нагнулся и понюхал. Пахло раной, и только раной.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

Мэри стояла рядом с листом в руках.

— Мы его на живот клали, — сказала она. — Со вчерашнего дня, как вы велели. Четверть часа. Он ругался.

— И правильно ругался. Ему больно.

— А после сам попросил ещё.

Я поглядел на неё.

— Отчего?

— Оттого что после этого нога меньше тянет, — она чуть улыбнулась. — Он сам заметил. Я ему ничего не говорила.

Дальше мы перевязывали вдвоём, и я поймал себя на том, что не командую.

Со Скородумовым мы вечно друг другу отдаём команды. С Прошкой командую. Даже с Новицким, когда мы работаем вместе, я говорю, что подать, и он отвечает на мою просьбу.

А тут я протянул руку, и она уже держала бинт. Она поглядела, как я кладу первый тур, и второй положила сама, и положила правильно, с натяжением, ровно.

— Не так туго, — сказал я.

— Отчего?

— Оттого что отёк ещё будет. Ежели туго, ей станет некуда деться, и повязка врежется.

Она ослабила.

Наши руки один раз сошлись на бинте, и я это заметил.

— Мистер Вершинин.

— Да?

— Вы всегда объясняете, отчего разное с человеком происходит, — она не поднимала глаз от повязки. — Отец говорит, что делать. А вы говорите, отчего.

Я подумал.

— Оттого что человек, который знает, отчего, сделает правильно и без меня. А который знает только, что делать, ошибётся, как только выйдет иначе.

Мэри завязала последний узел.

— Это правда, — сказала она.

И больше ничего не добавила, и мы вышли.

Маршалл принял нас в той же комнате, где резал.

Стол уже вернули на место и накрыли сукном, а инструмент лежал в своём порядке, я его узнал.

Новицкий вошёл первым, как положено по чину, и я увидел, как они с Маршаллом поглядели друг на друга.

И я понял, что эти двое не поладят. Не в том смысле, что поссорятся. Люди разной породы, и оба это увидели за одну секунду, а я следом за ними.

Маршалл практик. Человек с ножом, который тридцать лет режет, и у которого всякое знание лежит в руках.

Новицкий другой. Штаб-лекарь восьмого класса, который держит в голове лазарет на сто тридцать душ, ведёт хозяйство, отвечает перед капитаном за каждую склянку и режет редко.

И оба были правы, каждый в своём деле. Оттого и не поладят.

Заговорили они по-латыни, потому что общего живого языка у них не было. Мэри переводить не стала.

Вернее, язык-то общий был, Маршалл сносно говорит по-русски, но, как я уже понял, с едва знакомыми людьми на этот язык он переходит неохотно.

Таков уж человек. У каждого свои странности.

Я внимательно слушал их разговор.

Латынь у Новицкого я услышал медицинскую, тяжёлую и правильную, с оборотами из учебников. У Маршалла она была живая и корявая, потому что он ею пользовался, а не учил.

Спорили они не о медицине. Маршалл спросил, сколько на «Камчатке» медиков. Новицкий ответил, что трое. Маршалл спросил про больных, и Новицкий ответил, что двое.

Англичанин поднял бровь.

И вот это было мерянье, а не разговор.

Один давал понять, что у него тут госпиталь и двадцать коек, а другой давал понять, что у него сто тридцать человек на два года и трое медиков, и разница в том, что своих он не может выписать домой.

Между ними я чувствовал себя неловко.

Потом Маршалл повернулся ко мне.

— Вершинин, — сказал он.

Потом полез в стол и достал конверт. Обыкновенный, серой бумаги, с адресом, писанным его рукой.

— Вот вам моя благодарность, как и обещал, — сказал он по-русски, а затем добавил: — Хаслар.

Я взял.

— Что это?

Мэри объяснила, потому что это её отцу проще было сказать на английском.

Маршалл написал в Королевский морской госпиталь в Госпорте, к человеку, которого знает лет двадцать. Написал, что русский лекарь с военного шлюпа хочет поглядеть госпиталь, и что лекарь этот стоит того, чтобы его пустить. Я слушал и не верил.

— Он говорит, — переводила Мэри, — что в Хаслар просто так не пускают. А с этим письмом пустят и покажут.

Я держал конверт и не двигался. Хаслар. Тот самый, про который мне вчера ночью рассказывали в кабаке, а я слушал и не надеялся.

— Он говорит, что это и есть то, что он вам должен, — сказала Мэри. — Не деньги.

— Спасибо, — сказал я Маршаллу.

Он кивнул коротко.