Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 19

— Слушаюсь, — прошептал мальчишка.

Я поглядел англичанину на руки, а в лицо глядеть не стал. И заговорил.

— Скажите ему, что я лекарь с русского шлюпа. И что я не смеялся над ним и не думал смеяться.

Феопемпт перевёл. Англичанин не двинулся.

— Скажите, что я гляжу на людей по своей должности и глядеть иначе не умею. И теперь главное. Скажите ему, что у него трясутся руки третий день. Что он их прячет под стол и придерживает второй, когда берёт кружку. Что ночью он не спит и просыпается мокрый, и что лоб у него потеет, хотя тут не жарко.

Феопемпт замялся.

— Андрей Ильич…

— Переводите.

Мальчишка перевёл. Я увидел, что это сработало.

Здоровый не шелохнулся, но лицо у него сделалось другое. Он смотрел на меня, и злость из глаз ушла, а вместо неё встало то, что я видел за свою жизнь тысячу раз.

Так глядит человек, которому вслух назвали то, что он прячет.

— Дальше, — сказал я. — Скажите, что он бросил пить, и бросил недавно. Что это не хворь и не порча. Что тело у него привыкло за много лет, а нынче он его лишил, и оно бунтует.

Он перевёл.

Кулаки у англичанина разжались, и он что-то сказал.

— Он спрашивает, откуда вы знаете, — тихо перевёл Феопемпт.

— Скажите, что по рукам, по кружке и по лбу. И что всякий лекарь, который видал это раз двадцать, увидит и в двадцать первый.

Англичанин выслушал и опять что-то сказал, длиннее.

— Он говорит… — Феопемпт сглотнул. — Он говорит, что думал, будто спятил.

Человек бросает пить и через сутки перестаёт быть собой. Руки не слушаются, сна нет, в голове звенит, и на душе такой ужас, какому нет причины. И он не понимает, что с ним. Он думает, что заболел или что сходит с ума, и оттого пугается вдвое, а испугавшись, идёт и наливает себе, чтобы отпустило.

И оно отпускает. На два часа.

— Скажите ему, что он не спятил, — сказал я. — Скажите, что так бывает у всякого, и что это кончится.

— Когда кончится?

— Дня через два начнёт отпускать, а к концу недели отпустит. Самое худое у него будет нынче ночью и завтра, а после легче с каждым днём.

Феопемпт переводил старательно, выговаривая каждое слово. Я говорил это англичанину, а думал о своём фельдшере, которому те же слова говорил в августе, и который на тринадцатый день отступил.

А чего я ему не сказал, того и говорить было незачем. На третьи сутки такого может начаться и падучая, и горячка с видениями, и тогда я ему не помощник, потому что помочь тут нечем ни мне, ни Маршаллу, ни всей Англии.

Англичанин слушал и не перебивал.

— И вот что ему надобно делать, — сказал я. — Есть. Часто и помногу, хоть через силу. Мясо, хлеб, что угодно. Пить сладкое, воду с мёдом или с патокой, и пить весь день. Соли в пищу не жалеть. Спать, сколько выйдет, а не выйдет, так лежать. И одному нынче ночью не быть. Пусть ляжет там, где есть люди, и пусть его есть кому разбудить. И самое главное. Ежели он нынче ночью не выдержит и нальёт себе, чтобы отпустило, то отпустит на два часа, а после начнётся сначала, и считать придётся заново с первого дня. И тогда всё, что он вытерпел за три дня, пойдёт впустую.

Феопемпт перевёл, и я по лицу здорового понял, что попал в самое место.

Он уже об этом думал, я это видел. Сидел тут третий час с полной кружкой и думал ровно про это.

Англичанин постоял.

Потом отступил на шаг и сел на свой стул, и сел тяжело.

За его столом кто-то заговорил, и он ответил не оборачиваясь, коротко и грубо, и те замолчали.

Я перевёл дух. Но понял, что дело ещё не кончено.

Драки не будет, это я видел. Зато осталась неловкость, и осталась обида, и за соседним столом сидели трое, которые встали вместе с ним и теперь не знали, куда девать руки. И у меня за спиной стояли свои, у которых кровь ещё не остыла.

Такое состояние надо закрывать, иначе оно догорит через четверть часа само по себе, и догорит скверно.

Я взял со стола свою кружку с водой.

— Господа, — сказал я громко. — Прошу всех.

Литке обернулся.

— Феопемпт, переводите на оба стола.

Мальчишка выпрямился.

— Я предлагаю выпить, — сказал я, — за тех, кто в море. За всех, кто в море, и за всех, кто в нём остался. Наши и ваши. Море одно на всех, и берёт оно без разбору, и чей ты флаг, ему всё равно.

Феопемпт переводил, и голос у него окреп.

— За тех, кто в море, — повторил я.

И поднял кружку с водой.

Первым встал Врангель.

Он поднялся молча, поднял свой стакан и стал ровно.

За ним Ардалион.

Литке помедлил секунды две, а после махнул рукой и встал тоже.

За соседним столом поднялись не сразу.

Сперва встал один из молодых, потом второй. А после поднялся и здоровый, и оказался выше всех в этом зале.

Он посмотрел на меня.

И сказал два слова. Я их не разобрал, а Феопемпт разобрал и переводить не стал, потому что переводить было нечего.

Он повторил их по-русски.

— За тех, кто в море.

Вышло у него с чудовищным выговором, и вышло так, что за нашим столом кто-то шумно вздохнул.

Мы выпили, я, тот англичанин и Феопемпт — воду, остальные вино.

Дальше вышло то, чего я не ждал. Тот англичанин подсел к нам сам.

Взял свой стул, перенёс его к нашему столу, сел на угол и что-то сказал, показав на Феопемпта.

— Он просит, чтоб я переводил, — сказал мальчишка.

Звали его Джон Хэйворд. Пятьдесят один год, и тридцать четыре из них он отдал флоту.

Начинал юнгой в восемьдесят первом году, дослужился до боцмана и вышел в отставку два года назад, когда флот стали распускать.

За этим стояло больше, чем он выговорил.

Война кончилась в пятнадцатом году, и Англия начала сокращать флот, я это помнил. Содержать его в мирное время стало не по карману. Тысячи людей, всю жизнь проведших на палубе, разом оказались на берегу.

И вот один из них сидел передо мной.

Я дал ему сорок пять. Ошибся на шесть лет, и ошибся оттого, что пьющие выглядят моложе не всегда, а этот выглядел крепче, чем был.

— Спросите, что он делает нынче.

Хэйворд ответил и усмехнулся.

— Он говорит, что нанимается на купеческие суда, когда берут. А берут неохотно, потому что таких, как он, тут четыре тысячи.

Он показал рукой на окно, за которым лежала гавань.

— И он говорит, что вон там стоит семьдесят кораблей, и на половине из них нет команд, и они гниют.

— Спросите, отчего он бросил, — сказал я.

Хэйворд ответил не сразу. Он ответил длинно, и мальчишка переводил кусками, останавливаясь.

Три года назад ему на палубе оторвало два пальца на левой руке. Ту руку, что покалеченная, он всё это время держал на колене под столом, и я её до сих пор не видел.

Он приложился с горя, приложился крепко, и пил два года.

А месяц назад его взяли в артель на купеческое судно, идущее в Вест-Индию, и через два дня выгнали. Он не удержался на трапе.

Своими руками. С трапа. Боцман, отдавший флоту тридцать четыре года.

— И он сказал себе, что это последний раз, — переводил Феопемпт. — И вот третий день не пьёт. И говорит, что лучше бы ему сдохнуть.

За столом стало тихо.

Я поглядел на его левую руку, которую он наконец выложил на стол.

Второй и третий палец по вторую фалангу. Оторвало, а после отняли ровно, культи зажили давно и гладко, — работал кто-то с руками. Хват сохранён, хотя и неполный.

— Скажите ему, — проговорил я, — что рукой этой он работать может.

Хэйворд посмотрел на меня и покачал головой.

— Он говорит, что не может, потому что не держит.

— Может, — я подался вперёд. — Скажите, что он не держит не оттого, что пальцев нет, а оттого, что два года не работал и рука отвыкла. И оттого, что он пил, а от этого мышца тает. Скажите, что через месяц он будет держать втрое лучше, ежели станет упражнять руку каждый день. Сжимать что-нибудь. Кусок каната, деревяшку, что угодно, но всякий день и помногу.

Хэйворд слушал.

— И вот что скажите ему главное. Он думает, что его выгнали оттого, что он калека. А выгнали его оттого, что он был пьян.