Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 11

Он молчал долго.

— И всё-таки я отрежу выше, — сказал он наконец.

— Отчего?

— Оттого, что ежели я ошибусь ниже, он умрёт. А ежели я отрежу выше, он будет жив.

Я сказал то, ради чего затевал весь этот разговор, и сказал не про медицину.

— Он будет жив, — согласился я. — Кем?

Маршалл поглядел на меня.

— Что?

— Кем он будет жив? — я показал на Кемпа, сидящего на скамье. — Ему тридцать девять лет, он работает у канатного двора, и у него, я думаю, дети.

— Четверо, — вставила Мэри.

— Четверо, — я повернулся к Маршаллу. — Ежели вы отрежете ногу ниже колена, он через полгода встанет на деревяшку и пойдёт работать. Работать он будет сидя и стоя, по вантам ему уже не ходить. Он останется человеком, который кормит четверых.

Маршалл слушал.

— А ежели выше колена, то колена у него не будет. Деревяшку к бедру приладить можно, я такие видел, только они на ремнях через плечо и стоят как полгода его работы. И ходить на ней он будет шагом старика. К канатному двору он не вернётся. Он до конца жизни будет сидеть на пороге и просить у прохожих. Я таких на здешней улице вчера видел десяток.

В комнате стало очень тихо.

— Вы говорите: ежели ошибётесь ниже, он умрёт, — сказал я. — А я вам скажу, что ежели вы отрежете выше без нужды, он тоже умрёт. Только не за три дня, а за пять лет, и от нищеты, и вы этого уже не увидите.

Маршалл смотрел на меня, и лицо у него было каменное.

— Вы дерзкий, — сказал он.

— Виноват.

— И вы очень молоды.

— И это верно.

Он отвернулся к окну и постоял.

— Мэри, — сказал он, не оборачиваясь. — Спроси у него сама. Скажи, как есть: можно резать выше и вернее, а можно ниже и с риском, и риск такой-то.

Мэри пошла к скамье.

Говорила она с Кемпом минуты две. Я не понимал почти ничего, кроме того, что она не уговаривала и голоса не повышала.

Потом Кемп что-то ответил.

Сказал коротко, три или четыре слова, и посмотрел при этом на свои руки.

— Он говорит: ниже, — перевела Мэри. — Говорит, что у него четверо.

Резали в десятом часу.

Кемпа положили на стол и привязали ремнями — поперёк груди и поперёк здоровой ноги, а двое подручных встали по бокам. Мэри дала ему свёрнутый кожаный валик, и он взял его зубами сам, не дожидаясь просьбы.

Наркоза не было. До него этому веку ещё двадцать девять лет.

Маршалл наложил жгут выше колена и затянул его сам, проверив, пропал ли пульс ниже жгута. Я следил.

Работал он быстро. В трёх шагах от стола я считал про себя, потому что иначе не мог, и досчитал до сорока трёх, когда он отложил нож и взял пилу.

Кемп кричал первые секунды, а потом перестал и только хрипел через валик. Мэри держала его голову.

Я поглядел на Мэри поверх стола. Зрачки у неё были широкие, дыхание частое, и я стал считать это, как считаю у больного, и на середине счёта бросил, потому что считать тут было нечего.

Пила заняла меньше времени, чем нож.

Потом Маршалл распустил жгут, нашёл сосуды, и вот тут пошла та работа, ради которой я, собственно, и стоял.

Он перевязывал их шёлком по одному, а Мэри подавала нитки и считала вслух по-английски.

Цифры я разбирал сам.

Она досчитала до четырёх и остановилась. Четыре лигатуры.

Через восемь минут после первого разреза всё было кончено.

Я поглядел на часы у стены и понял, что видел работу мастера.

В моё время на это ушло бы вдвое больше, и было бы вдесятеро безопаснее. А здесь, при живом кричащем человеке и без всякого наркоза, восемь минут есть предел возможного.

Кемп был жив и в сознании.

После этого работали мы с Мэри.

Маршалл отошёл к тазу мыть руки, а нам досталось то, что здесь считают делом второстепенным.

Она стала накладывать повязку, и накладывала правильно — я это отметил.

А потом взялась укладывать культю на подушку, вот тут-то я её остановил.

— Мэри, погодите.

Она подняла глаза.

— Не так.

— Отчего?

Она положила культю на подушку, приподняв её и чуть согнув в колене. Так удобнее больному, меньше болит — так делают все.

— Оттого, что через три недели он не сможет её разогнуть.

Мэри нахмурилась.

— Объясните.

Я объяснил, а она внимательно слушала.

Нога, которая три недели пролежит согнутой, разгибаться перестанет. Сустав стянется, мышца укоротится, и человек останется с культёй, торчащей вперёд под углом.

На такую культю деревяшку не приладишь.

То есть мы сейчас можем сделать всю нашу работу впустую: не отрезав ни вершка лишнего, а всего лишь уложив ногу на подушку так, как удобно.

— Что тогда делать? — спросила она.

— Класть прямо, на ровное, без подушки. Первые дни он будет ругаться, потому что так больнее.

— А после?

— А после, дней через пять, класть его на живот на четверть часа дважды в день. И понемногу разгибать бедро, чтобы сустав не забыл, как это делается.

Мэри поглядела на культю, потом на меня. Она дышала часто и мелко, я это слышал, потому что стоял к ней плечом.

— Вы это откуда знаете?

— Видел, что бывает, когда так не делают, — сказал я.

Она сняла подушку. А потом взяла со стола лист, обмакнула перо и стала записывать. Прямо тут, стоя, не отходя от больного, записывала за мной, переспрашивая по два раза.

— Зачем вы пишете?

— Затем, что через десять лет отец резать не будет, — сказала она, не поднимая головы. — Я его руки видела нынче утром. Он их греет о чашку прежде, чем взять нож, и думает, что я не замечаю. Резать мне не дадут никогда. А вот это у меня не отнимут. Тому, кто знает, как ходить за культёй, платят. Мало, но платят.

И прибавила, всё так же ровно.

— На живот дважды в день. Как долго?

— С четверти часа. К концу второй недели до получаса.

— С какого дня?

— С пятого. Раньше нельзя, разойдётся шов.

Она записала и это.

А я стоял и глядел на её руки и на этот лист и думал о том, что вот, стало быть, оно как бывает.

За два месяца в этом веке я объяснял такие вещи Скородумову, Новицкому, Евдокимову и Прошке, и всякий раз мне верили или не верили, спорили или соглашались.

А записывать за мной никто не стал.

Маршалл вернулся, вытирая руки, и поглядел на нас.

Мэри что-то ему сказала, показав на лист.

Он взял лист и прочёл его, подняв брови.

— Гм, — сказал он.

И ничего больше.

Кемпа унесли подручные. В комнате остался запах, который бывает после такой работы и который я знаю обеими своими жизнями.

Маршалл сел на стул и вдруг стал выглядеть на все свои годы.

— Восемь минут, — сказал я.

— Что?

— Восемь минут от разреза до последней лигатуры. Я считал.

Он поглядел на меня.

— И что же?

— То, что я такой работы не видел давно, — честно сказал я.

Маршалл усмехнулся.

— В моё время резали за пять.

— В ваше время резали выше колена, — сказал я. — За пять минут.

Вот тут он засмеялся.

Смех вышел короткий и сиплый. Он оборвал его сам и потёр свои узловатые пальцы.

— Вершинин, — сказал он. — Приходите послезавтра.

— Зачем?

— Затем, что я вам должен. — Он поднялся. — Вы мне нынче сберегли человеку колено, а я вам за это ничего не дал, кроме дерзости.

— Я не за платой шёл.

— Знаю, — Маршалл поглядел на меня. — Оттого и должен. Приходите в тот же час. У меня для вас кое-что найдётся, и это будет не деньги.

— Я вам ещё фунт шестнадцать должен.

— Должны, — согласился Маршалл. — Принесёте. Это дело отдельное.

Я решил узнать ещё кое-что.

— Позволите вопрос? — спросил я.

— Позволю.

— Отчего вы нынче говорите со мной на русском? А вчера не сказали ни слова.

Маршалл вытер руки и не сразу ответил.

— А вы сообразите сами. Вы человек сообразительный, я это нынче видел.

Я сообразил, и мне это не понравилось.

— Вы меня слушали.