Исповедь смертного греха 4 (СИ) - Вальтер Макс - Страница 47

Осталось лишь найти ту самую нить, за которую можно потянуть. Ошибка. Даже у лучших она есть. Просто нужно копать не в прошлом, а в настоящем. В его последних действиях, в тех мелочах, которые он не успел подчистить. Если он живёт среди нас, то где-то прокололся.

И я решил зайти с другой стороны. Вместо того чтобы дальше копать под Шимохина, я открыл внутренние архивы «Заслона» и первым делом запросил данные по Перфильеву. Не потому, что желал увидеть там что-то конкретное, просто интуиция подсказывала: если искать прикрытие, то искать нужно среди тех, кто имел власть.

Доступ, который я получил вместе с должностью, открыл то, что раньше было недоступно. Я читал переписки, отчёты, протоколы закрытых совещаний. Каин помогал всё это анализировать, и постепенно картина начала складываться.

Перфильев не был самостоятельной фигурой. Он был ширмой. Громкой, скандальной, вечно лезущей вперёд. Такой человек притягивает внимание и отводит его от тех, кто действует тихо. Именно такую роль ему и отвели.

А вот тихими были Лебедев и Гиреев.

Лебедев, член совета директоров, крупный держатель акций. Он играл в сторону слияния с «Рудкофф». Гиреев, юрист «Рудкофф», скупал акции «Заслона». Но скупал не вслепую. Ему сливали информацию. И сливал её Лебедев. Ненадёжных держателей, слабых игроков, тех, кто готов продать свою долю за хорошую цену. Всё это уходило в «Рудкофф» через Гиреева. А взамен «Рудкофф» получал всё большее влияние внутри «Заслона».

Цель у них была простая: слияние двух корпораций. Не для войны или защиты, а для денег. Объединение таких гигантов давало колоссальную финансовую мощь. Рынки, ресурсы, монополия на целые направления. Это не имело отношения к рою. Они вообще не думали о нём. Для них это была сделка века, которая превратила бы их в самых влиятельных людей в обитаемой вселенной.

А Перфильев? Он думал, что тоже участвует в игре. Что он будущий генеральный директор, и после слияния именно он займёт кресло. Его кормили обещаниями, подогревали амбиции, позволяли скандалить и наживать врагов. А он и не замечал, что его используют. Он был злой собакой, которую спускают с цепи, когда нужно отвлечь внимание.

И вот тут всплыл Шимохин.

В его личном деле, в самых нижних слоях, которые открылись мне только сейчас, стояла пометка: «Рекомендован к зачислению». И подпись: Лебедев. Он лично внёс Шимохина в список кандидатов. А дальше проверка шла уже не так тщательно. Рекомендация члена совета директоров значила многое. Служба безопасности получила указание сверху и не стала копать глубже. Возможно, их попросили не мешать, а возможно, кто-то из них тоже был в доле.

Вот и ответ. Шимохина не проморгали. Его прикрыли. Он был протеже Лебедева, который готовил его как свои глаза и уши внутри проекта. Крот не был одиночкой. Он был частью схемы, которую строили годами. И я, сам того не подозревая, уничтожил верхушку этой схемы, когда убрал Гиреева и Лебедева.

Внезапно в голове выстроилась вся схема. В особенности та часть, где моя команда отработала в качестве профессиональных киллеров. Всё это было не просто так. Это не спонтанные решения власть имущих, а полноценная стратегия.

Сложно было справиться с эмоциями, которые охватили меня в этот момент. Но одно я понимал точно: Потапов — гений. И он по праву занимает кресло генерального директора «Заслона». Так разыграть партию мог только великий стратег. Ведь всё это время под ним расшатывали кресло. В мире, где ценится только количество корп-койнов на счетах, его идеи кажутся чуждыми.

Ну что ж, первую ниточку я поймал, теперь нужно как следует за неё потянуть. А в идеале отыскать ещё парочку, чтобы в случае обрыва первой мы смогли размотать весь этот клубок до конца.

Глава 17

Иголка в стоге

Комната отдыха перестала быть таковой на вторые сутки.

Сейчас здесь работало двадцать два голографических экрана. Я знал точное число, потому что Каин их пересчитал, когда я в очередной раз запутался, где чей. Они висели над столом, вдоль стены, над спинками кресел. Некоторые накладывались друг на друга, и в местах пересечения изображение шло рябью. Столбцы данных ползли вниз, останавливались, а затем снова ползли. Логи, временные метки, схемы связей, карты перемещений. От этого мельтешения к вечеру начинало ломить в затылке.

Диван, на котором мы когда-то валялись после отбоя, теперь занимала Дашка. Она сидела на нём с ногами, обложившись экранами так плотно, что снаружи торчала только макушка. Часть данных она принципиально держала в изолированном контуре, отрезанном от общей сети базы. Каин её в этом поддержал. Если крот сидит внутри системы, значит, он видит всё, что через эту систему проходит.

Кофе мы жрали вёдрами. Иначе не скажешь. Автомат в коридоре работал на нас одних и к концу первых суток начал подтекать, а к концу вторых захлебнулся окончательно. Пустые стаканчики никто не выбрасывал. Мишка ещё в первый день начал вставлять их один в другой, и теперь в углу, у мусорного контейнера, стояла башня высотой мне по пояс. Она кренилась вбок, и приятель время от времени подходил и поправлял её, бормоча что-то про центр тяжести.

Саня сидел на дальнем конце стола. Он не поднимал головы уже часа полтора, только водил пальцем по воздуху, перетаскивая блоки данных с одного экрана на другой. Под глазами у него залегли тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались. Он периодически брал стаканчик, подносил ко рту, обнаруживал, что тот пустой, и ставил обратно, не глядя.

Марта работала напротив него. Ей досталась самая муторная часть: контакты Димона за два года, все до единого. Каждое имя нужно проверить, каждую связь размотать. Она разложила перед собой шесть экранов веером и переключалась между ними так быстро, что я не успевал следить. Волосы она стянула в узел ещё вчера утром, и с тех пор он почти развалился, но поправить его она то ли забывала, то ли не хотела.

— Марта, у тебя есть Ковригин? — спросил Саня, не отрываясь от своего экрана.

— Есть.

— Дата контакта?

— Восемнадцатое. Вечер.

— А у меня девятнадцатое.

— Значит, у тебя ошибка в часовом поясе. Ковригин на Анкоре, там смещение.

Саня замер. Потом медленно откинулся на спинку и закрыл лицо ладонями.

— Твою мать, — глухо сказал он в ладони. — Я двадцать записей так проверил.

— Двадцать две.

— Спасибо, Марта. Умеешь ты поддержать.

— Пожалуйста.

Она даже не улыбнулась. Просто потянулась к своему стаканчику, отпила и снова уткнулась в экраны.

— Марта, скинь мне свой список контактов целиком. Сырой, как есть.

— Ты же по портретам.

— Вот и посмотрю на них как на портреты. Ты видишь связи, а я вижу людей.

— Он чистый, — вдруг произнесла Дашка, ни к кому конкретно не обращаясь. — Понимаете? Абсолютно чистый. Я вторые сутки копаю и не нахожу ни одного мусорного байта.

Лёха фыркнул со своего места. Он сидел у стены, обложившись записями с камер, и сверял перемещения. Работа тупая, механическая, и от неё выть хотелось уже к середине первого дня. Он держался тем, что каждые полчаса вставал и делал круг по комнате, разминая шею.

— У всех есть мусор, — сказал он. — Я вот вчера в своих логах нашёл, как год назад полчаса читал про разведение рыбы. Зачем — не помню.

— Вот именно, — кивнула Дашка. — А у него ничего. Как будто он живёт по инструкции. Ни мемасиков, ни ленты соцсетей. Вообще ничего лишнего, кроме работы.

Я стоял у окна и слушал.

Сорок часов. Столько мы работали с короткими перерывами на сон, которые и сном-то назвать было сложно. Каин уже дважды сообщал мне, что ресурсы организма падают, и дважды получал в ответ грубое: «отвали». Люди держались. Не потому, что им кто-то приказал, а потому, что каждый понимал: за этими столбцами цифр прячется человек, который два года ел с нами из одной раздачи и при этом бил в спину. Мы обязаны были это доказать.

Дверь скрипнула. Вошла Карина, держа в руках четыре стаканчика, зажатых между пальцами.