Господин следователь. Книга 14 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 41

А руки — так не надо их и дописывать, пусть это считается творческим замыслом. Видно же, что у барышни (то есть, у замужней женщины) руки имеются, а что еще надо? А фон — так и шут с ним.

Самое скверное, что Серов начал отказываться от денег. Прямо-таки рогом уперся.

Дескать — портрет ему очень нравится, и наша семья понравилась, и работать было легко, а с хороших людей он деньги брать не сможет. Да и портрет, по его мнению, остался незавершенным.

У нас вообще из-за денег вышли разногласия. На семейном совете долго пытались понять — сколько же заплатить? Нет бы, Валентин Александрович назвал конкретную сумму, а он, видите ли «Сами оцените». Даже Анька, угадывающая цену с точностью до копейки, зашла в тупик. Говорит, можно и сто дать, а то и сто пятьдесят.

Тридцать или сорок рублей, не говоря уже о двадцати, что предлагал заплатить Бобрищев-Пушкин, давать стыдно. Я за шестьдесят рублей Аньку покупал. Вернее — не саму девчонку, а рекламную картину, на которой девушка в восточном наряде, похожая на мою названную сестренку, чудодейственные пилюли рекламирует. Анне, кстати, этот портрет не слишком понравился, сказала — мол, уж слишком улыбка приторная, поэтому на стену вешать не стану, пусть лежит. И мне выговор сделала — дескать, переплатил. Про то, что переплатил, я уже понял — сам-то аптекарь за картину двадцатку отдал.

Картину Александра Прибылова мы Валентину продемонстрировали. Тот сказал, что она хороша, но художнику следует отойти от классических канонов, и не выписывать так старательно коробку с чудодейственными пилюлями, оставив зрителю возможность догадываться — а что же внутри?

Зато Валентин Александрович пришел в полный восторг от половичков, когда-то сотканных Евдокией Сизневой — покойной Анькиной матушкой. Я же эти половички из Череповца в столицу привез. Не знаю — зачем они мне, но уж очень рыбины и цветы хороши. Может, со временем, ежели доживу до старости, начну собирать произведения народного искусства.

Подумав, я решил, что триста рублей за портрет будет достаточно. Слышал, что такую сумму Серову заплатили за портрет кузины — тот самый, на котором изображена «Девушка, освещенная солнцем». Но это уже был другой Серов — более известный.

А он уперся — дескать, ни копейки не возьмет. Ну да, он проявил благородство, а мне потом мучайся? Терпеть не могу, если считаю, что я кому-то должен.

Пришлось применить запрещенный прием, более свойственный Аньке.

— Валентин Александрович, если вы сами не возьмете — отправлю в Москву на имя вашей невесты не триста рублей, а пятьсот, — пригрозил я. — Еще припишу, что это ваш свадебный подарок.

Где проживает невеста художника я не знал, но выяснить не сложно. А то, что художник хочет жениться, но тянет со свадьбой, это помню. Не то со слов Бобрищева-Пушкина, не то из прочитанной биографии художника. Так что, если подарок на свадьбу, то больше тянуть с помолвкой он не сможет.

Подействовало. Деньги Серов взял, оставил на холсте свою подпись, отказался от чая, сложил мольберт, кисти и уехал.

Проводив Валентина Александровича, мы с Леной вернулись в мастерскую, которая опять превратилась в обычную комнату, в которой складируется мебель. Посмотрели на портрет, поставленный на старые стулья. Художник сказал, что пока его лучше не трогать — пусть краски окончательно высохнут. Еще надо придумать — как бы его прикрыть, чтобы питерская пыль не оседала и не прилипла. Решил, что сооружу защитный барьер, а сверху мы набросим какую-нибудь простынь.

А еще нужно заказывать раму. Мы с девчонками успели поспорить: я настаивал, что рама должна быть простая и гладкая, женщины пытались переубедить — дескать, нужно что-то такое, вычурное, со цветами и листьями. Обычно я с девчонками не спорю, но тут уперся. В конце концов решили, что дождемся приезда родителей, посоветуемся.

— Устала, — пожаловалась Леночка, уткнувшись мне в плечо. — Ваня, пообещай, что ты больше художников не приведешь, и меня позировать не заставишь?

— Не приглашу, — пообещал я. — В крайнем случае — либо Репина, либо Харитонова. Те, вроде, свои модели не мучают.

Погладив Лену по спинке, утешил:

— Хорошо, что мы не Сезанну портрет заказывали. У того, говорят, натурщики в обморок падают от усталости.

— Нафиг Сезанна, — пробормотала супруга. — И Репина с Харитоновым туда же. Сидеть по два часа — офигеть!

Эх, Анька. Ладно, что ты сама таких словечек у меня нахваталась, но зачем же Леночку-то научила? Была же такая воспитанная барышня, а как повелась с дикой Анькой, поднахваталась. Недавно горничная доложила — дескать, господин Чехов пришел, принять просит. Я-то бы принял, поговорил, все простил — как же гению фельетон не простить? Но Леночка строго сказала: «Антона Павловича — нафиг, ибо — не фиг!».

Если супруга говорит, что Сезанна с Репиным следует послать на фиг, спорить не стану.

— Как скажешь, — послушно ответил я. — Мы с тобой лучше в фотосалон сходим, там все быстро. Птичка вылетела — и, готово. Зато ты не зря мучилась — портрет получился изумительный.

Поцеловал супругу, а у той, вроде бы, и силы появились, потому что деловито спросила:

— Где повесим? В спальне или в твоем кабинете?

— В гостиной, на самом лучшем месте, — заявил я. — Снимем Чистякова, а тебя, то есть, твой портрет и повесим.

— Батюшка обидится, — засмеялась Лена. — Ему эта картина очень нравится.

Картина Павла Чистякова — нынешнего классика, академика и прочее изображала княгиню Ольгу, вершившую суд над древлянами. Там и Ольга — будущая святая, с искаженным от гнева лицом, поднимавшая вверх свою длань, и суровые воины в доспехах, и древляне — мужики, одетые в шкуры, покорно ждавшие разрешения своей участи. А на заднем плане горящий Искоростень.

Лучше бы художник изобразил что-нибудь попроще. Скажем — княгиня Ольга собственноручно поджигает баню, в которой моются послы от древлян. Но батюшке картина почему-то нравилась. Пожалуй, Лена права. Пусть Валентин Серов висит в наших комнатах, пока не явится осознание того, что это гений.

— Ты чаю попьешь или сразу на службу пойдешь? — поинтересовалась Леночка. Лукаво улыбнулась: — А может, обеда дождешься, а уже потом сходишь?

Откровенно-то говоря, последние две недели я службу почти игнорировал. Разумеется, показывался там ежедневно, давая понять, что я тут, но почти ничего не делал. Единственное занятие — переписка с военной прокуратурой. Коль скоро Федор Кокарев у нас, у гражданских лиц, числится за военным ведомством, то уголовное дело мы переслали в военную прокуратуру. Там поначалу обрадовались — ну-ко, ты, готовое, да еще и раскрытое дело, с уликами и подозреваемым, пиши обвинительное заключение и передавай в военный суд, потом спохватились. Теперь военный следователь должен допросить унтер-офицера Кокарева об обстоятельствах, которые привели его к плену, установить — не служил ли он турецкому султану, и все прочее. Дальше будут отменять приказы командира полка, командующего корпусом, по которым Кокарев числится пропавшим без вести. Потом нужно человека в списках части восстанавливать, отправлять в запас.

Чувствую, военно-бюрократическая машина проволокитит с полгода, если не дольше, а потом дело-таки вернут нам. В общем, я нечто подобное и предполагал с самого начала. Зато и я при деле, и у начальства вопросов нет — чем занимается следователь по важнейшим делам? Разумеется — важнейшими делами.

— Дождусь обеда, потом на службу пойду, — решил я. Посмотрев на портрет, полюбовался и на него, и на супругу, сказал: — А твой портрет мы нашим детям завещаем. Со временем он огромные деньги будет стоить, коллекционеры и музеи из-за него драться станут. Надеюсь, он в нашей семье останется, как фамильное сокровище.

— Думаешь? — недоверчиво спросила супруга.

— Даже не сомневаюсь. Скоро Серова станут к себе зазывать все, у кого деньги есть.

Наш разговор прервала Анна, влетевшая в комнату, словно маленький вихрь. Барышня вначале обняла меня, потом Леночку, потом опять меня, расцеловала обоих и победно взмахнула каким-то листом бумаги: