Господин следователь. Книга 14 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 16

Итак, помещение, примерно три на четыре сажени, без окон, из мебели — слева от двери тумбочка, на которой стоит керосиновая лампа (зажженная, но про то в протокол писать не обязательно), а в самой тумбочке обувь. Что за обувь перечислять не стану, это нам и не нужно. А справа от двери — настенная вешалка, на которой висят… женское пальто синего цвета, мужской тулуп (чего он здесь висит, в июне-то?), еще одно мужское пальто. Да ну? Сверху еще и зимняя шапка лежит.

Убитая женщина, на вид — сорока-сорока пяти лет, волосы русые, с сединой, стоит в позе — на коленях, руки вытянуты вдоль туловища, лбом упирается в стену. Одежда на женщине — домашний стеганый халат серого цвета, без рисунка. Под него я забираться не стану, что за белье — проверять не буду, это доктор сделает, когда вскрытие проводить станет, вижу, что чулков или панталон нет. Ясно-понятно — женщина была дома, не наряжалась.

Теперь описать саму рану — она вкруговую идет, по всему горлу, точно мне не измерить, но хоть так — восемь дюймов. Практически — от уха, до уха.

Теперь нож. Нет, я пока не знаю — а нож ли это? Запишем — предположительно нож, потому что лезвие полностью вошло в спину, а если я его не вижу, то с уверенностью говорить не могу. А вдруг на рукоятку поставлено шило или нечто, вроде отвертки?

Значит, рукоять наборная, из медных и костяных пластин, длина — шесть дюймов. Нож — это важная улика, но его доктор извлечет.

Нож описать, составить протокол о приобщении вещественного доказательства к делу. Отпечатки пальцев на рукоятке наверняка есть, но мне их не снять, а если и сниму, то это пока ничего не даст. В суде следы пальцев рук за доказательство пока не принимают, время не пришло.

Описать все максимально подробно, чтобы не получилось, как с делом Сарры Беккер. И схему я составлю.

Опять вспомнился аккуратист Абрютин. Вот уж у него были схемы!

Ох, как же я этого не люблю! Но придется потрогать… Кожа холодная, липкая. Какова температура тела — мне точно не определить, я не Федышинский, но кое-что сказать могу. А доктор, кстати, где?

Нет, определенно, в Череповце все было гораздо оперативней.

Мимо меня пулей пролетел молодой парень — видимо, тот самый Григорьев, а следом вышел Казначеев. Губернский секретарь посмотрел на женщину, и тоже ее потрогал — вначале за запястье, потом за шею.

— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался губернский секретарь.

— А что тут сказать? — хмыкнул я. — Доктор приедет, скажет точное время смерти… если сможет определить. Не упомню, чтобы доктора точное время смерти могли определить. (В сериалах, которые по сценарию моего друга снимают — там с точностью до минуты определяют, но у нас еще время не то. У нас не у каждого доктора градусник при себе есть.) Могу ошибиться, но женщину убили не больше, нежели часов пятнадцать назад. Может, чуть меньше — двенадцать. Лето, тело остывает дольше, но крови много вытекло. Вчера вечером, от восьми до двенадцати часов. Похоже?

— Я тоже так думаю, — кивнул Казначеев, с уважением посмотрев на меня. — Я Антона спросил — он всю ночь в леднике был, рыбу принимал. Пришел часа четыре назад. Ежели, напарник подтвердит, муж не виноват.

Понятно, это я балда, про полушубок не понял. Но если на леднике, тогда все понятно. Рыбу принимал или мясо? Нет, рыбой бы тут все пропахло, значит, что-то другое. Впрочем, это неважно.

— Вскрытие доктор сделает, уточнит по остаткам пищи. Думаю, что убийца кто-то из своих, — предположил я. — Чужих в таком наряде не встречают. Родственник, хороший знакомый. Еще, как мне кажется — этот кто-то, не то в Азии жил, не то еще где-то. Восток, в общем.

Александр Алексеевич немного подумал, хмыкнул:

— А ведь и точно, как-то убили-то не по-нашенски.

По-нашенски, нет ли, это только наше предположение. Я брякнул, вспомнив какой-то старый фильм, где пленному режут горло. И резали не то казахи, не то еще какие-то азиаты. А кому резали — уже не помню. Возможно, нашим пленным в Афганистане? Или это вообще басмачи были?

— Так мы сейчас у хозяина и спросим, — решил Казначеев, возвращаясь в комнату. Я пошел следом.

Судя по всему — это у супругов гостиная. Диван, круглый стол, покрытый скатертью, венские стулья, буфет с посудой. Семья, как мне кажется, зажиточная.

А на диване сидел хозяин — здоровый дядька лет сорока пяти — пятидесяти, в жилетке, черной рубахе навыпуск. Самом-собой, бородатый.

Приказчик плакал навзрыд, повторяя:

— Господи! Да что же такое! Мы же с ней двадцать с лишним годков прожили! Дочек замуж повыдавали! Только жить и жить! За что же такое!

Казначеев присел рядом с хозяином, приобнял его и мягко спросил:

— Антон, у тебя, часом, друзей-знакомых с Азиатчины нет?

— Откуда? — не понял Кокарев, от удивления прекративший рыдать.

— Из Туркестана, а может… из Хивинского ханства?

— Из ханства? — оторопел приказчик. — А где такое?

Тьфу ты, а в фильме-то турки резали горло пленным русским солдатам. Понятно, что сам процесс не показали, но догадаться можно. И я наобум спросил:

— А турок знакомых нет?

— Турок? — переспросил Кокарев, потом ответил: — Нет, турок знакомых отродясь не было… Вот, Федор, брат мой, из турецкого плена пришел.

Мы с Казначеевым переглянулись.

— Давно пришел? — поинтересовался губернский секретарь.

— Пришел недавно, с год назад.

— А что же так долго шел? — удивился я. — Кажется, турки всех пленных сразу же после войны вернули?

— Говорит, ранен он был, его какая-то сердобольная семья подобрала, выходила. Он даже на турчанке — ихней дочке женился. Даже русский язык почти забыл. Разговаривать разговаривает, но странно — запинается, словно вспоминает — что сказать.

Попал в плен, на турчанке женился. И так бывало. Интересно, а Федор ислам не принял?

— А с Федором у тебя хорошие отношения? — спросил Казначеев.

— Так какие у меня отношения? Злится он на меня. Я старший, а он в армию ушел, потом пропал. Думали, что погиб либо помер. А тут объявился. Мол — в плену был. А отец у нас уже лет пять, как помер. Так Федор говорит, что я все отцовское добро забрал, а его долю зажал. Так я говорю — тебя же мы схоронили, панихиду заказывали. Кто ж его знал? Ты лучше в этой жизни определяйся, жилье ищи, работу какую. На первых порах помогу, но у меня же у самого дочери, а у них внуки. У отца и добра-то было всего ничего. А он мне — ты, Антон старший, но мне все равно доля полагается. Или отдавай пятьсот рублей. Я говорю — так где я такие деньги найду?

— Где брат живет, знаешь? — перебил Антона губернский секретарь.

— Как приехал, вначале у меня жил, потом бабу себе нашел. Люськой звать, фамилию не знаю, прачка, живет около Офицерских бань.

— А нож чей?

— Нож не мой. Ни разу такого не видел.

— Из квартиры что-нибудь пропало?

Хозяин вскинул голову, обвел взглядом обстановку в своей квартире:

— Часов нет — они старинные, барин их еще деду нашему дарил, когда тот из крепостных выкупался. Чайничек в буфете стоял серебряный, тоже нет. Сейчас в спальне гляну.

Из передней, между тем, донесся голос.

— И где покойница-то? Не сбежала?

Батюшки, второе воплощение Федышинского.

Глава 8

Пропавший коллега

Пока Казначеев и хозяин уточняли — что еще пропало, я встречал доктора. На Федышинского тот походил лишь по возрасту — под шестьдесят, но в остальном — полная противоположность. Невысокого роста, тщедушный, в очках.

— Что-то я вас раньше не видел, господин следователь, — хмыкнул эскулап вместо приветствия.

Нет, все-таки похож. Такой же ворчливый. Отвечать на вопрос — откуда я взялся, бессмысленно. Как все, из дверей. Подавив улыбку, спросил:

— Интересно, на медицинских факультетах спецкурс такой есть — разговаривать с окружающими со смесью цинизма и иронии?