Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 53

— Дронов, — сказала трубка.

Голос был низкий, сухой и абсолютно не удивлённый.

— Владимир Константинович, доброе утро. Это Покровский.

— Слушаю.

Он ждал. И не спросил ни кто я такой, ни откуда у меня номер, ни зачем звоню, и это молчание работало лучше любого вопроса, потому что заполнять его теперь полагалось мне.

— У меня к вам дело, — сказал я. — Профессиональное. Разговор на десять минут, желательно лично.

— Приезжайте, — сказал Дронов. — Сегодня. Пропуск будет на входе, паспорт с собой. К двум часам.

— Я…

Трубка отключилась.

Я постоял ещё немного, глядя на телефон.

Разговор занял сорок секунд и содержал ровно одну неправильную деталь, зато крупную. Распоряжение секретарю было отдано заранее. Не сегодня утром, не после моего звонка, а до него, и лежало оно в её голове как штатная инструкция, которую она озвучила без запинки, вместе с уточнением про операционные дни.

Меня ждали.

Человек, который последние полгода не подавал признаков интереса к моему существованию, однажды сел и сказал секретарю: если позвонит Покровский, соединять сразу. Значит, он знал, что я позвоню. Значит, он просчитал, когда именно: не когда я открою клинику, не когда получу лицензию, а когда упрусь в стену, из-за которой мне придётся идти к нему.

А раз он знал, что я приду, у него было время приготовить цену.

— Кирилл, — сказал я, выйдя в коридор. — Я до вечера. Приём на тебе и Кате, Будет что-то экстренное — звони немедленно, я приеду.

— Куда вы?

— В ЦФГ.

Денисов сказал что-то себе под нос, чего я не расслышал.

Такси я взял на час, с запасом, и до площади ехал молча.

Центральный Фам-госпиталь стоит на набережной и виден с моста. Двенадцать этажей стекла и хромированной стали, холодно-синяя подсветка по всей высоте, включённая круглосуточно, и над входом медленно вращается голографический логотип «Северной Звезды». Ночью его видно с другого берега. Днём он висит бледным пятном, потому что светит впустую, и это тоже часть сообщения: мы можем себе позволить и такое.

Много лет я входил в эти двери каждое утро.

Холл-витрина в мраморе, три администратора в форме цвета индиго, стойка длиной с автобус. Дальше, за поворотом, где посетителей уже нет, начинается обычный линолеум, потому что мрамор в служебной зоне никому не нужен. В прошлой жизни я знал наизусть, где именно он кончается: восемнадцать шагов от лифтового холла, стык под ковролином.

В прошлый раз я вошёл сюда без пропуска, без денег и без права здесь находиться, и пробыл меньше часа.

Сегодня на стойке лежал пропуск с моей фамилией.

— Покровский Михаил Алексеевич? — администратор в индиго сверила паспорт и протянула мне карточку на шнурке. — Вас ожидают. Восьмой этаж, лифтовая группа В, направо от лифта до конца коридора.

Карточка была не гостевая.

Гостевая в этом здании жёлтая, с крупной надписью «ПОСЕТИТЕЛЬ» и с ограничением по этажам. У меня в руках оказалась белая, с синей полосой, из тех, что выдают приглашённым специалистам, и на ней, кроме фамилии, было напечатано «доступ: этажи 1–8, зона В».

Восьмой этаж. Зона В. Ни одну из них я не называл по телефону.

Я повесил карточку на шею и пошёл к лифтам мимо стены с фотографиями отделений.

Дальше было то, чего я ждал и к чему всё равно оказался не готов.

Шесть операционных, из них две гибридные. Двадцать четыре диагностических комплекса, часть из которых в моей клинике не появится никогда. Потому что один такой комплекс стоит как всё моё новое крыло вместе с коробом Алишера и пошлинами. Реанимация с отдельным постом. Тишина в коридорах, стоящая денег: шумопоглощающие панели, доводчики на всех дверях, покрытие, которое не скрипит под каталкой.

Денисов, попав сюда, полчаса не смог бы говорить.

За всё это платит Синдикат, и делает он это не из любви к животным. За стеклом на восьмом этаже лежат чужие активы, и каждый из них кто-то однажды поставил на песок арены. Я четырнадцать лет получал зарплату из этих денег и подписывал заключения по этим активам, и в тот единственный день, когда я написал в заключении правду, мне объяснили, что правда в моём контракте не предусмотрена.

Лифт поднял меня на восьмой.

Коридор был пуст, освещён ровно и заканчивался двойной дверью без таблички. Я дошёл до неё, поднял руку постучать, и дверь открылась сама.

— Покровский, — сказал Дронов. — Заходите.

Отпрашивался Саня по всей форме. Он подошёл к Денисову в половине двенадцатого, встал ровно, руки по швам, и сообщил, что ему нужно два часа по личному делу, что все дела по клинике сделаны, мусор вынесен, лампа в коридоре заменена, а если что-то ещё понадобится, он вернётся и сделает.

Денисов посмотрел на него поверх реестра.

— Иди, — сказал он. И, когда Саня уже развернулся, добавил: — Подожди.

Он вытащил из папки сложенный вчетверо лист и протянул через стойку.

— Я распечатал итоговую таблицу. С пересчётом, без веса «практичность», как договаривались. Там сменился лидер, теперь на первом месте…

— Кирилл, спасибо, — сказал Саня, взял лист и убрал в карман.

Лист он выбросил в первую же урну, за квартал от клиники.

Но не сразу. Сначала достал, развернул, посмотрел на строчки с баллами, аккуратно сложил обратно по тем же сгибам и только потом опустил в урну, придержав пальцами, чтобы не унесло ветром.

С уважением. Человек работал, старался, вникал в чужую жизнь на сорок минут своего вечера, и это дорогого стоит, только к делу оно всё равно отношения не имеет. Саня очень сомневался, что Денисов разбирался в подарках женщинам.

Торговые ряды у станции начинаются с бижутерии и тянутся на два квартала.

Саня прошёл их четыре раза.

Первый раз он шёл быстро и смотрел на всё сразу, отчего к концу ряда в голове не осталось ничего. Второй раз он шёл медленно и начал приставать к продавщицам.

— Слушайте, а вот если девушка, — говорил он, нависая над прилавком. — Ну вот прям самая-самая. Такая, которая… ну вы поняли. Ей чего подарить?

Ответы он получил самые разные.

Женщина в бижутерии сказала: серёжки, и обязательно с камушком, потому что без камушка не считается. Одна через два прилавка сказала, что серёжки дарят, когда не знают, что дарить, и посоветовала браслет. Третья спросила, какой у девушки знак зодиака, и, не получив ответа, посмотрела на Саню так, что он отошёл.

В отделе с сумками ему объяснили, что сумка — это вообще единственный правильный подарок, потому что сумок много не бывает. У парфюмерии сказали, что духи дарить нельзя ни в коем случае, если не знаешь, чем она пахнет, и вот тут Саня задумался, потому что он-то как раз знал: Ксюша пахнет антисептиком, кофе и немного тем шампунем, которым она моет Шипучку.

К четвёртому проходу советов набралось двадцать штук, и половина из них отменяла другую половину.

Он остановился посреди ряда и попробовал думать сам.

Думал он про то, что Ксюша делает сама. Как она придумала Паскалю чесалку, потому что видела, что хамелеон трётся брюхом о край полки. Как она две недели рисовала карту лаборатории со слов трёх зверей и вешала её у себя, изнанкой к стене. Как она сидит на корточках перед боксом, когда разговаривает с пациентом, чтобы глаза были вровень.

Она не искала в интернете «подарок хамелеону». Она просто смотрела на хамелеона.

Значит, надо смотреть.

И на пятом ряду, в лавке, где торговали всякой мелочью для рукоделия, Саня остановился.

То, что он взял с прилавка, стоило вдвое дешевле сережек с камушком и втрое дешевле сумки. Он подержал вещь в руках, повернул к свету, примерился большим пальцем и заулыбался.

— Заверните, — сказал он. — И вот эту штуку тоже, к ней.

Он расплатился, убрал свёрток во внутренний карман куртки и застегнул молнию, и вот в этот момент через ряды прилетело:

— Саня⁈ Санёк! Ты, что ли⁈

Он обернулся.

Через толпу к нему шли двое, и шли они так, как ходят люди, привыкшие, что толпа расступается. Первый — здоровый, в чёрной куртке, стриженый под машинку, с шеей шире головы. Второй — пониже, кривоногий, с золотой цепью поверх свитера и с вечно довольным лицом.