Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 45

Первые кубика полтора котёнок глотал недоверчиво.

Он глотал и напрягался, ждал, что сейчас отнимут, это кончится и за едой последует что-то ещё, из-под края салфетки следил за нашими руками. Ксюша выдавливала следующую каплю, он снова глотал и напрягался.

На третьем кубике у него внутри что-то переключилось.

Живот, впервые за его короткую жизнь, оказался полным. Плюшка придвинулась ещё плотнее и накрыла его сверху, температура под ней пошла вверх. Котёнок сделал ещё два глотка, отвернул морду от шприца и уронил голову набок.

И обмяк.

Сознание он не потерял, он заснул. Первым сном сытого детёныша, которому не нужно ничего делать, чтобы дожить до утра.

Нить растаяла за мгновение.

Маша моргнула.

Просто моргнула, один раз, и я услышал, как Ксюша рядом со мной перестала дышать. Потом моргнула ещё, часто, несколько раз подряд. Спина, стоявшая прямой три часа, сложилась, и девочка осела в кресле, вся сразу, продолжая держать руки лодочкой.

— Маша, — позвал я. — Маша, посмотри на меня.

Она подняла голову.

В глазах у неё стояло выражение, с каким человек просыпается в незнакомой комнате. Она обвела взглядом смотровую, лампу, шприцы на лотке, тёмное окно за жалюзи, Ксюшу в халате.

— Здрасьте, — сказала Маша неуверенно. — А сколько времени?

— Десять двадцать вечера, — сказал я.

— Вечера? — удивилась Маша.

Дальше она заплакала.

Ксюша забрала у неё котёнка вместе с пелёнкой, положила на стол, Плюшка тут же перебралась на стол с помощью Денисова. Ксюша села рядом с креслом на корточки и обняла Машу за плечи.

Сладкий чай появился вместе с Денисовым, который принёс его молча и вышел.

— Я не знаю, — говорила Маша между глотками. — Я гуляла. Я во дворе была, у гаражей, и мяч искала, Санёк закинул. А там за трубой пищит.

— Так, — сказал я.

— И лежит. Маленький, серый. Я его взяла, он весь холодный, — говорила она. — Я его гладила, а он глазки открыл, я в них посмотрела, — она остановилась и уставилась в чашку. — А дальше как выключили.

— Что ты помнишь после этого? — спросил я.

— Всё помню, — сказала Маша, и вот это было хуже всего. — Я помню, что домой не пошла. Помню, что мне мама звонила, а я не взяла трубку, потому что руки заняты. Помню, как я шла. Я всё помню, только я не могла остановиться. Совсем. Надо было его спасать, и всё, и больше ничего было нельзя.

Я взял со стола фонарик и присел перед креслом.

— Посмотри на меня, — сказал я. — Не жмурься.

Зрачки сузились ровно, одинаково, обе стороны без задержки. Я убрал фонарик, проверил реакцию на движение пальца, спросил, какой сегодня день недели и в каком классе она учится, и получил два правильных ответа и один встречный вопрос про то, зачем я спрашиваю такие глупости.

Детская нить не оставляет следов на психике. Единственное милосердие этого вида, и то, судя по всему, случайное, детёнышу нужен работоспособный опекун, сломанный ему бесполезен.

— Всё в порядке, — сказал я. — Ты здорова.

Маша допила чай. Потом сползла с кресла, подошла к столу и заглянула через край, туда, где спал серый комок под меховым боком греленя.

— А он… — она шмыгнула носом. — Он теперь будет жить?

— Будет.

Я провёл осмотр через полчаса, когда котёнок ушёл в глубокий сон, а Машу Ксюша увела в приёмную кормить печеньем.

Под бестеневой лампой в новом крыле он выглядел ещё хуже, чем на моих руках в полутьме. Я уложил его на бок, прошёл пальцами по рёбрам и по животу, посмотрел слизистые и поднял веко.

Чёрный круг под веком остался чёрным. Спящий омутник не опасен, его нить требует открытого взгляда, и всё равно я поймал себя на том, что дышу через раз.

Ответ на главный вопрос нашёлся на эфирограмме.

Ядро у котёнка было крошечное, размером с фасолину, и по нему, вдоль всей поверхности, шли тёмные точки. Я насчитал одиннадцать. Потом ещё три с нижней стороны, куда сканер доставал хуже.

— Кирилл, посмотри, — сказал я.

Денисов наклонился к экрану, и я услышал, как он втянул воздух.

— Это то, что я думаю? — спросил он.

— Подвальный паразитоз, — сказал я. — Эфирные кровососки. Садятся на молодое Ядро, пока оболочка мягкая, и тянут понемногу, годами. Взрослому зверю это стоит вялости и плохой шерсти. Полуторамесячному это стоит всего.

— Поэтому его бросили, — сказал он.

— Да, — подтвердил я. — Выводок кормит того, кто растёт. Этот не рос, потому что всё, что в него попадало, уходило одинадцати нахлебникам. Мать оставила его у гаражей и увела остальных.

Денисов молчал, глядя на точки.

— Резать не будем, — сказал я. — Тут резать нечего, они не в тканях, они на оболочке. Схема химическая, поэтапная, в три захода с перерывами, между заходами капельницы и тепло. Дробное кормление каждые два часа первые сутки, дальше каждые четыре. Общий курс, три недели, если пойдёт гладко.

Он отошёл к стойке, открыл свой планшет и начал бухтеть.

— У нас нет ни одного протокола по кровососкам, потому что у нас нет лицензии на паразитологию высшего порядка. Препараты придётся брать под заказ, а это предоплата. Три недели капельниц на одного безнадзорного зверя без владельца, при том что владелец, это, простите, десятилетний ребёнок, который платить не будет.

Говорил он это, листая на экране остатки по счёту, прайс поставщика и график поставок на неделю.

— Кирилл, — сказал я. — Что там выходит по деньгам?

— Тысяч восемнадцать за курс, если брать полными упаковками, — сказал он, не отрываясь. — Могу выторговать пятнадцать, если возьму вместе с октябрьской заявкой. Заказ надо отправить сегодня, до полуночи, тогда придёт в четверг.

— Отправляй, — сказал я.

— Я и так уже собрал корзину, — проворчал Денисов.

Ворчание у Денисова означает согласие.

— Где размещаем? — спросил он.

Вопрос был по существу.

— Послеоперационная палата, — сказал я. — Она у нас единственная чистая после ремонта. И если поступит хирургия…

— Значит, хирургия ляжет в смотровую номер два, — сказал я. — Котенок переедет в угол за ширму.

Мы перенесли котёнка в палату вместе с гнездом, коробка, грелка под пелёнкой, борта из свёрнутого полотенца. Плюшка переехала вместе с ним и улеглась вплотную, как будто её тут заранее записали в штат. Капельницу поставили на минимальной скорости, в вену, которую я искал несколько минут.

Ксюша принесла лист бумаги, фломастер и скотч.

Крупными печатными буквами, с нажимом, она написала: «в глаза не смотреть». Подумала и добавила ниже, помельче: «Совсем».

Табличку приклеили над гнездом.

В клинике старый стационар занят так, что о нём нельзя говорить вслух. Сегодня мы поставили длительного инфекционного больного туда, где через неделю нам может понадобиться место для плановой хирургии, другого варианта у меня не было.

Клинике нужен третий блок. Карантинный, с отдельным входом, с уличными вольерами для тех, кого нельзя держать в общем воздухе, и с собственной мойкой. Место под него во дворе есть, а денег нет, потому что все деньги ушли в новое крыло.

Я записал это в ту же папку, где уже лежали фургон, вторая рекомендация и запросы Комаровой.

С антресоли в коридоре за нами наблюдал Феликс.

Он сидел там с самого начала, молча, молчание было другое, не как вчера. Он смотрел на палату, коробку, серый комок под меховым боком, и в позе у него не было той вжатости, с какой он вчера уходил в угол полки. Он смотрел с интересом.

Из приёмной донёсся Машин голос, требующий сообщить, во сколько за ней приедет такси.

Машина такси приехала за десять минут.

Маша спустилась с крыльца в сопровождении Ксюши и с последним печеньем в руке. Легенду мы отрепетировали дважды, она зашла в клинику со двора, принесла найдёныша, помогала с ним возиться, потеряла время. Ни слова о том, что она с этим найдёнышем ходила по городу четыре часа.

Перед выходом она попросилась в палату.

— На две минуты, — сказал я. — И правило помнишь?