Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 27

Она была права. По бумагам наш потолок, это второй уровень. Третья категория для пет-пункта означала отзыв лицензии, если операция всплывёт. А на лицензии держалась вся клиника, от стационара с постояльцами до кредита. И звери, которым, кроме нас, идти некуда.

Раньше мы таким никогда не отказывали, и проблем не было.

Всё сказанное ей я знал. Только вот кричать об этом на весь коридор точно не стоило.

А у пса на столе оставалось семь минут.

Смолина стояла над псом. Она посмотрела на багровое свечение под рёбрами, перевела взгляд на меня, и по её лицу я понял, что решение она уже приняла.

— По бумагам не можем. А сами умеем. Я ассистирую. Командуйте, Михаил Алексеевич, — заявила она.

В Синдикате, откуда она пришла, за такие слова увольняли в один день, без выходного пособия. Она их сказала и даже не замедлилась, уже накрывала инструментальный лоток.

Хозяин в углу услышал ровно то, чего ему слышать не следовало.

— Вы не можете?.. У вас нет лицензии? — голос у него стал выше и громче. — Я сейчас позвоню в Синдикат, я вызову…

До синдикатской клиники его пёс живым бы не доехал, счёт шёл на минуты, и паника хозяина отнимала их быстрее всего остального. Панику следовало выключить. Я знал один быстрый способ, говорить терминами, плотно, чтобы человек не успевал вставлять вопросы.

Я заговорил быстро, в упор, без пауз.

— Слушать сюда. У собаки каскадный перегрев контура. Тепловое разрушение оболочки Ядра наступит через семь минут. Мне нужно ваше согласие на экстренную стабилизацию через хирургический доступ, контурное охлаждение и ручной сброс. Иначе вы повезёте домой пепел. Подпись. Здесь.

Бланк согласия Смолина подала, не дожидаясь конца фразы. Хозяин перевёл взгляд с меня на пса и взял ручку. Из всего сказанного он понял два слова, «пепел» и «подпись», и этого хватило. Каракуля вышла кривая, наискосок через всю графу. Юрист забраковал бы её с порога. Мне она годилась, меньше минуты, вместо пятнадцати минут уговоров.

— От и молодец, — Любовь Степановна уже держала его под локоток и разворачивала к двери. — А пойдёмте-ка, Валерочка, я вам валерьяночки накапаю. Не мешайте врачам.

Откуда она узнала, что он Валерий, я спрашивать не стал.

Пёс на столе засипел чаще. Багровое свечение поднялось выше, к горлу. Семь минут, которые я назвал хозяину, были настоящими, и полторы из них уже прошли.

Дверь за ними закрылась. Я распахнул её снова, высунулся в холл и заорал через весь этаж, заменяя собой отсутствующий интерком:

— Денисов! Бросай реестры! Мойся, ты на мониторах! Мы идём на третью категорию!

За стойкой регистратуры упало что-то. Судя по звуку, свод реестров.

Мы собрались в новом крыле у стола в операционной.

Свет здесь был ровный, без теней. Денисов занял место у эфирографа, перетащенного сюда, бледный до зелени, но цифры с экрана называл без запинки. Смолина встала напротив меня, наркоз уже шёл через маску, дозу она посчитала сама и держала на нижней границе, глубже усыплять перегретое Ядро было нельзя.

Пуховик лёг за стеклянной дверью операционной, снаружи. В просвете у пола была видна тень его лап. Барс пришёл без зова.

«…держу его… больно ему… держу…»

Часть боли он оттягивал на себя, риск шока на вводном наркозе падал вдвое. Пёс под маской дышал ровнее. Смолина прикрыла ему веки салфетками, лапы зафиксировала мягкими петлями, и на всё это у неё ушло меньше двух минут. Школа Синдиката осталась в ней вся, до последнего движения, только работала теперь на нас.

Поле подготовили за минуту, электроды эфирографа Денисов расставил по контурным точкам ещё раньше, и теперь на его экране билась кривая амплитуды. Билась она слишком часто.

— Исходная сто тридцать два, — доложил он, — температура контура шестьдесят один.

Шестьдесят один градус внутри живого тела. Времени на раскачку эти цифры не оставляли.

— Начали. Скальпель.

Эфирные каналы на груди я вскрывал по одному, от малого к главному. Из первого разреза пошёл настоящий, белый пар, он поднимался от раны и таял под лампой. Контур перегрелся до кипения.

— Ретрактор. Зажим. Буферный раствор, лей прямо в контур, — велел я.

Смолина лила. Два литра охлаждённого буферного ушли в контур за первую минуту, ещё два стояли наготове.

— Температура контура пятьдесят восемь, — диктовал Денисов, — пятьдесят шесть. Амплитуда сто тридцать. Сто двадцать восемь.

Медленно. Оболочка истончалась быстрее, чем остывал контур, и эту арифметику я видел без калькулятора.

Краем сознания я отметил то, на что в начале карьеры не смел и рассчитывать. Тогда я стоял над такими столами один. Сейчас Смолина подавала зажим раньше моей команды. Денисов диктовал амплитуду каждые десять секунд, и голос у него не дрожал, хотя цифры были страшные. Никто не задавал вопросов. Работал слаженный расчёт из трёх человек и одного барса за дверью.

— Сто сорок при норме шестьдесят! — Денисов повысил голос. — Амплитуда не падает! Оболочка истончается! Одиннадцать процентов!

Буферный уходил в контур и грелся там, не успевая снять тепло. Свечение под рёбрами стало ярче. Эфирограф пищал уже без пауз.

Стандартный протокол не работал. На охлаждение у нас не хватало ни раствора, ни времени.

Решение пришло из прошлой жизни. В Госпитале при аренах перегретые боевые Ядра спасали сбросом давления. Метод старый и рисковый. Я делал это дважды. Обе собаки выжили.

— Меняем план, — сказал я. — Охлаждение не успевает. Стравливаем давление. Смолина, одиннадцатый микроскальпель. Кирилл, глаза на амплитуду, доклад каждые пять секунд.

— Что вы соб… — начала Смолина и осеклась. — Поняла. Одиннадцатый.

Клапан сброса сидел в глубине контурного узла. Размером с фасолину, спёкшийся, залитый намертво форсажем. Чинить его было некогда. Его следовало надсечь.

Держи руки, Покровский.

Резать следовало по касательной и строго вниз. Надсечёшь глубже, клапан оторвёт потоком, и выброс станет неуправляемым. Возьмёшь угол на себя, струя пойдёт в лицо оператору, и оперировать дальше будет некому.

Лепесток клапана я надсёк на треть, одним движением, по касательной. Выброс пошёл сразу, струя перегретого эфира ушла из надсечки вниз, в отводы операционного стола. Ради этих отводов я и брал стол на аукционе, переплатив за них треть цены. Сегодня они окупились.

По металлу пробежали искры статики. Над головой, в лампе щелкнуло.

Свечение под рёбрами начало гаснуть.

Пёс сделал глубокий вдох, полной грудью. Первый нормальный вдох за час.

— Амплитуда падает, — Денисов выдохнул и продолжил уже спокойно: — Семьдесят пять. Шестьдесят восемь. В зелёной зоне. Оболочка стабильна.

[Состояние: стабильное |

Целостность оболочки Ядра: 11% |

Регенерация: активна]

Дальше пошла рутина. Промыть контур, ушить каналы в обратном порядке, закрыть доступ, повязка. Через сорок минут пса перекатили в послеоперационную палату нового крыла. Первого пациента это крыло получило раньше собственной лицензии.

Смолина повесила инфузомат, выставила скорость и осталась при пациенте. Пёс спал. Свечения под рёбрами больше не было, грудь поднималась ровно, температура по браслету шла вниз, десятая за десятой. Пуховик от стеклянной двери проводил каталку взглядом и вернулся на пост, его смена тоже закончилась.

А я снял перчатки и пошёл в холл.

Валерий сидел на банкетке. Рядом стоял стакан воды, в холле пахло валерьянкой. При виде меня он вскочил.

— Жить будет, — сказал я. — Оставим в стационаре на трое суток. Одно условие — об этой операции вы молчите. Иначе я оформлю заключение о незаконном использовании боевой химии на питомце, и к вам приедет полиция. Понятно?

Валерий часто закивал, кивал заметно дольше необходимого.

— А он… будет как раньше? — спросил он, когда закончил кивать. — Ну, сопряжение, тренировки…