Исповедь смертного греха 3 (СИ) - Вальтер Макс - Страница 50

— Ещё один, — заметила Дашка. — Этот, кажется, вообще не знал покойного. Смотри, он даже имя перепутал. Назвал его Алексеем.

— Может, это его настоящее имя. — Я пожал плечами. — Мы ведь не проверяли.

— Логично.

Я потянулся за очередной порцией снеков и вдруг замер. На подиум поднимался Лебедев. Я сразу узнал его по фотографиям из досье: высокий, подтянутый, с аристократическими чертами лица и глубоко посаженными глазами. Он двигался медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край кафедры.

— Началось, — тихо произнёс я.

Дашка напряглась. Она отложила снеки и подалась вперёд, не отрывая взгляда от экрана. Я почувствовал, как внутри меня всё сжалось в тугой, холодный ком. Лебедев заговорил. Его голос был низким и глухим. Он рассказывал о сыне, о том, как тот рос, как мечтал изменить мир и не хотел идти по стопам отца. Это была единственная настоящая речь за всю церемонию, и я вдруг поймал себя на том, что слушаю её внимательно.

— Дай мне панель управления, — произнёс я, не поворачивая головы.

Дашка нахмурилась.

— Я и сама могу.

— Нет. — Я протянул руку. — Это моя работа. Я не хочу, чтобы ты брала на себя ответственность за смерть.

— Но…

— Даш, не спорь. Я знаю, о чём говорю.

Она помедлила секунду, потом молча перевела управление излучателем на мой визор. Каин тут же оживился, просчитывая ситуацию. На экране перед глазами вспыхнула координатная сетка, и фигура Лебедева подсветилась жёлтым маркером. Средняя вероятность положительного исхода. Я ждал, потому как нужно было сработать наверняка.

Лебедев закончил речь и повернулся к гробу. Я весь подобрался, палец уже лежал на виртуальной кнопке активации. Но он почему-то медлил. Он стоял над телом сына и смотрел на него. Просто смотрел.

Я ощутил, как по спине стекла струйка пота. Что он делает? Почему не подходит ближе? Неужели что-то заподозрил?

— Что он там высматривает? — прошептала Дашка.

— Не знаю, — буркнул я.

Прошла минута, за ней потянулась вторая, которая показалась мне бесконечностью. Палец, зависший над кнопкой, начал подрагивать. Мне казалось, что Лебедев смотрит прямо на своего сына и видит что-то, чего не должны были заметить посторонние. Может быть, капельку крови возле уха? Или недостаточно глубоко вдавленный тампон? Возможно, он просто чувствует, что с телом что-то не так?

— Давай же, — прошептал я, глядя на экран. — Ну давай…

Наконец, спустя долгие две минуты, которые показались мне вечностью, Лебедев склонился над гробом. Я увидел, как его губы коснулись лба сына, и в тот же миг вдавил кнопку активации. И…

Ничего не произошло.

Я нажал ещё раз. И ещё. Каин вывел перед глазами сообщение: «Сигнал отправлен. Ожидаю подтверждения». Но подтверждения не было. Гроб стоял неподвижно. Лебедев всё ещё склонялся над сыном, и я видел, как его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

— Что происходит? — Голос Дашки дрогнул. — Почему не сработало?

— Не знаю, — ответил я, продолжая нажимать кнопку. — Каин, дыра тебя раздери, что с сигналом⁈

«Сигнал отправлен. Подтверждение не получено. Вероятные причины: блокировка сигнала системой безопасности агентства. Экранирование зала прощания. Неисправность излучателя. Неисправность ампулы…»

Не успел Каин перебрать варианты, как в церемониальном зале грохнул взрыв. Никакого огня, никаких киношных спецэффектов. Всего секунда — и помещение заволокло густой пеленой не то дыма, не то пыли. Камера вздрогнула и погасла.

Дашка покосилась на меня. В её глазах застыл немой вопрос.

— Получилось? — спросила она.

Я пожал плечами.

Вместо ответа обратился к Каину и попросил его отмотать запись на момент взрыва. Каин вывел на голографический экран нужные кадры, и я замер, вглядываясь в них. Вот Лебедев склоняется над гробом, вот его губы касаются лба сына, вот я нажимаю кнопку, и… Взрыв. Пыль, дым, короткий вскрик, потеря сигнала.

Я смотрел этот момент снова и снова, параллельно закидывая в рот снеки. Палец машинально тянулся к упаковке, подцеплял очередной солёный шарик и отправлял его в рот, пока я перематывал запись. Мне всё никак не удавалось визуально подтвердить смерть Лебедева. Умом я понимал, что он просто не мог выжить, но мне требовалось знать это наверняка. Стоп…

— Каин, запусти покадрово.

«Выполняю».

Изображение разбилось на отдельные кадры.

Первый: голова Алимова начинает распадаться, кости черепа расходятся в стороны.

Второй: ударная волна отбрасывает Лебедева от гроба, его тело ещё не понимает, что произошло.

Третий: голова Лебедева запрокидывается под неестественным углом.

Четвёртый: осколки черепа Алимова, разогнанные взрывом до скорости пули, достигают лица отца.

Пятый: зубы мёртвого сына впиваются в лицо Лебедева, пробивая кожу, мышцы, кости.

Шестой: половина черепа Лебедева просто исчезает, снесённая костяными осколками.

Седьмой: из затылка выплёскивается серое вещество мозга, смешанное с кровью и фрагментами костей.

Я перематывал эти кадры снова и снова, изучая каждый пиксель. Лицо Лебедева превратилось в кровавую маску. Его правая глазница была пуста, туда вошёл крупный осколок кости, разорвав глазное яблоко и пробив мозговую оболочку. Из носа, рта и ушей хлестала кровь, смешанная с какой-то серой жидкостью. Нижняя челюсть держалась на лоскуте кожи и свисала вниз, обнажая ряд ровных, дорогих имплантов. Тёмно-синий костюм, который ещё секунду назад сидел на нём идеально, превратился в окровавленное тряпьё.

Рядом со мной раздался сдавленный звук. Дашка резко отвернулась, и её вырвало прямо на траву. Я поморщился, но ничего не сказал. Смотрел, как она стоит на четвереньках, судорожно втягивая воздух, и думал о том, что это проблема. Рвота — это биоматериал. Настоящая ДНК Дашки, которую нельзя здесь оставлять. В подсобке оранжереи валялась канистра с едким растворителем, я заметил её ещё в первый день, когда осматривал территорию. Им можно залить пятно, и через пару часов от любой органики не останется и следа. Мысли текли ровно, просто подмечая детали.

— Задача выполнена, — произнёс я, сворачивая голограмму. — Нужно сворачиваться и уходить.

Дашка молча кивнула, вытирая рот дрожащей рукой. Её всё ещё трясло. Я поднялся, прошёл в подсобку, вернулся с канистрой и залил пятно рвоты. Растворитель сделает своё дело, и через пару часов ни один эксперт не сможет восстановить не то что ДНК, а даже примерный состав биологического материала.

Затем я быстро обошёл оранжерею, собирая следы своего пребывания. Спальня, где я провёл последние дни, выглядела так, будто здесь никто никогда не жил. Я смёл пыль, которая могла сохранить отпечатки, забрал остатки еды, упаковал инструменты сантехника в кофр. Через десять минут в комнате не осталось ни единого намёка на следы моего присутствия.

Дашка всё ещё сидела на траве, обхватив себя руками. Я присел рядом и заставил её посмотреть на себя.

— Даша, всё… Всё закончилось. Давай, возьми себя в руки, поднимайся. Нужно уходить. Выбери легенду и смени внешность. Подъём, боец! Работа ещё не окончена!

Дашка встрепенулась, поднялась и начала выкладывать из сумки косметику и детали грима. Я тоже не сидел без дела. Выбрал одну из личностей, которую Дашка привезла в пакете документов. Уже через пять минут на месте Алексея Доронина сидел другой человек. Ничем не примечательный, серый, не запоминающийся.

— Вставай, — сказал я, подавая Дашке руку. — Пора уходить.

Она поднялась, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Я обвёл взглядом оранжерею, проверяя, не упустил ли чего. Убедился, что всё чисто, и направился к машине.

Мы сели в флайер. Я бросил последний взгляд на серебристые пальмы, которые покачивались на ветру, и захлопнул дверь. Через минуту машина поднялась в воздух и взяла курс на космопорт. Летели молча. Дашка сидела за штурвалом, я смотрел в окно, и оба думали о своём. Но главное, что всё прошло так, как мы планировали. От этого на душе было как-то… спокойно. По возвращении мы получим деньги и наконец сможем восстановить ещё один кусочек информации о причинах исчезновения Карины. Надеюсь, она ещё жива и дождётся нас.