Наследник империи. Том 1 (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 56

— Какая же ты иногда бываешь язва, — произнесла она.

Остальные поняли отрывочно.

— Что это? — спросил Александр Петрович.

— Мне сказали, что старинная песня из саги. — пожал я плечами и максимально невинно хлопнул глазами.

— О чем она? — поинтересовался Миша.

— Неважно, — отмахнулась Мария Федоровна. — Ты специально хотел меня уколоть ей?

— Я просто не знаю, о чем спеть. А тут песня о матери и сыне.

— Спой о любви. — подавшись вперед, произнесла Ксения.

— Не стоит, милая, — холодно произнесла мама. — Ты разве не видишь, что наш Жорж пьян и дурачится.

Прозвучало как оплеуха. Она умела работать с интонацией.

Я аж вздрогнул.

Зыркнул на нее.

Уж не знаю, что там такого промелькнуло, но она отшатнулась, сохранив, впрочем, лицо. А Ники, что стоял рядом с ней, побледнел как полотно.

Несколько секунд размышлений и я стал пытаться изобразить песню «Когда-то давно» Павла Пламенева. Потом еще… правда, целиком не получалось. Больше фрагменты.

Они слушали.

Молча.

Им было интересно и все в новинку. Просто потому, что этих песен еще не написали. Наконец, мне надоело.

Я встал.

— Жорж, — с придыханием произнес Георгий Михайлович, — а про старину? Только на обычном языке, а то песню про молодого викинга я понял через пень-колоду.

— Языческое, — произнесла Ксения. — У тебя есть такое? Мне кажется, только ты и можешь себе позволить такие песни, остальные стесняются и робеют.

— Почему робеют? — вскинулся Ники. — Зачем доброму христианину петь о чем-то языческом?

— Затем что во все времена было разное и хорошее, и плохое. И о некоторых вещах лучше не забывать. — тихо произнес я. — Вообще, одним из лучших христиан был хРёрик Ютландский из Скьёльдунгов, которого порой считают нашим Рюриком. Точно это не известно. Все-таки Рюрик фигура легендарная, как король Артур. И что там осталось от него за толстым слоем мифов — загадка.

— Неужели и рыцарей круглого стола не было? — ахнула Ксения.

— Откуда они бы взялись? Они только с нормандскими завоевателями в XI веке приехали. Но не переживай — почти вся история про короля Артура это романтизированная выдумка по обрывкам легенд.

— А хРёрик? — спросил Ники. — Почему ты считаешь его славным христианином?

— Он имел привычку время от времени креститься. Когда у него заканчивались деньги он собирал дружину и шел к ближайшему аббатству, предлагая тому заплатить за принятие им крещения. Первые три раза так и поступали. На четвертый аббат послал его к черту, а он и разграбил это аббатство.

— И ты считаешь его славным христианином⁈ — ахнул Ники.

— Да. Потому что он боролся со скверной и разложением в самом сердце христианской общины — в церкви, ибо стяжательство — грех.

Михаил Николаевич хохотнул.

Остальные переглянулись, потрясенные историей.

Я же начал рассказывать им историю о походе Сигурда Крестоносца. С шутками-прибаутками, стараясь вспомнить все самые смачные детали из того ролика Разведопроса, что смотрел.

Ники молчал.

По нему было видно, что его мир трещал и осыпался прахом. То, как я подавал этот поход в корне переворачивало его романтическое представление о крестоносцах. Я же просто ковырял раскаленным прутом реализма в его открывшейся душевной ране, а еще и солью это все активно присыпал, добавляя смачных деталей. А когда я пояснил, что Сигурду было все равно от кого освобождать Гроб Господень, и королю Иерусалима пришлось срочно что-то придумывать… братец закрыл лицо руками.

Мама же хмыкнула.

Она эту историю знала, хотя и в другой подаче. Совсем другой! Например, как позже всплыло, она не знала, что Сигурд и его ребята воспевали валькирий в этом походе. Да и вообще — я развернул перед ними ТАКУЮ байку монументальную, что не пересказать. Сестры ахали для вида, но глаза их горели. Даже Миша и тот вдохновился.

Наконец, я закончил.

Кивнул.

И молча вышел, отправившись на улицу — в парк. Чувствуя себя при этом отвратительно. Я вообще хотел просто посидеть в тишине, борясь со своим гневом, а устроил это чертовое шоу…

— Ужас какой… — прошептал Ники, смотря в спину брату.

— Почему ужас? Жизнь, просто жизнь, — возразил Михаил Николаевич. — В нем жизни больше, чем в нас вместе взятых. И он пока не знает, что с ней делать. Как молодой конь копытом бьет. Женить его надо. Женить. А то сорвется и дров наломает.

— И то верно, — кивнула императрица.

[1] «Не для меня придет весна» известна с 1838 года.

Часть 3

Глава 7

15 ноября 1892 года. Гатчина

Николай Александрович сидел у окна и глядел на серый, неприютный парк. В комнате было тихо.

— Как в могиле, — невольно произнес он шепотом, а по его спине пробежали мурашки и стало как-то особенно жутко.

Брат уехал и все как-то затихло.

После разговора с Жоржем, мамой и той ночной посиделке его никак не могло отпустить. Остаток ночи не спал. Равно как и утро.

Было страшно и тошно.

А этот взгляд?

В дверь постучались.

— Кто там? — тихо и вяло спросил Ники.

— Николай Александрович, — произнес Победоносцев, голос его был тих и бесцветен, как шелест осенних листьев, — вы посылали за мной. Что-то стряслось? Как проснулся и незамедлительно к вам прибыл.

— Да-да. Конечно. Проходите, Константин Петрович. Прошу вас. — Ники встал и указал на кресло. — Благодарю вас, что нашли время.

— Время для вас, мой дорогой ученик, у меня оно найдется, — ответил Победоносцев, опускаясь в кресло. — Вы дурно спали. И мне кажется, я знаю, как зовут человека, из-за которого эта бессонница.

— Об этом уже судачит весь дворец?

— На удивление нет. Во всяком случае, я не слышал. Но я видел ваш разговор с братом, после которого вы ушли сам не свой. И я видел Георгия Александровича в мрачном и очень тяжелом состоянии.

— Мне казалось, что все об этом говорят.

— Рискну предположить — слуг рядом не было, а остальные участники все еще спят и просто не успели начать сплетничать. Подождите, ближе к вечеру, обязательно начнут судачить. Дворец всегда этим живет.

— Я не понимаю его, Константин Петрович. Совсем. Он стал чужим. Матушка видит в нем надежду, я же — только бурую. Разрушительную и страшную. Жорж… он словно человек, в которого упаковали грозу. Разве что молнии из глаз не сверкают.

Победоносцев долго молчал.

Опытный царедворец, который прошел очень долгий путь, на уровне подсознательных рефлексов реагировал на такие острые и яркие маркеры. «Матушка видит в нем надежду» — прозвучало слишком однозначно. Поэтому он и мялся эти секунды, перестраивая всю стратегию разговора.

Наконец, он произнес:

— Я не верю в случайности, Николай Александрович, ибо на все воля божья. Что мы видим? Ваш брат остался на Кавказе умирать. И врачи, и он сам в этом совершенно уверены… были. Он кашлял кровью и угасал. Быстро и страшно. Но вот что-то случилось. Его медик бежит, а перед этим почему-то молчит, отказываясь отвечать на письма ее императорского величества.

— Один медик, — поправил его Ники. — Второй вполне жив-здоров и сейчас в столице. Братец выписал его к себе. Пристроил дежурным медиком по дворцу.

— Господин Зволянский, провел тайно беседу с медиком Айкановым, и доложил мне, будто бы Александр Яковлевич был попросту сломлен морально вашим братом. Согласитесь, это странно.

— Он не рассказал, каким именно образом?

— Нет. А я и не интересовался.

— Зря. Маменька расспрашивала. И я вам скажу, Константин Петрович, это вышло… кошмарно. Помните то интервью, которое дал Жорж? Первое.

— Про либералов? Конечно.

— Он его задумал еще на Кавказе. И обкатал на бедном Александре Яковлевиче, которого и надломил. Использовал как подопытного. Что заставило его смягчить обороты: очень уж нежный народ у нас либералы.