Наследник империи. Том 1 (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 40

— А кто это фельетон написал? — спросил император.

— Никто не знает, — развел руками Михаил Николаевич. — Это одна из главных интриг. Стиль уж больно ни на кого не похож. Пытаются приписать их известным острякам, но все отмахиваются. Доказательств же нет.

— Все-таки он решился, — улыбнулась императрица.

— Кто?

— Жорж. Я ведь прочла этот фельетон еще в Аббас-Тумани. Он говорил, что со скуки мозги упражнял.

Михаил Николаевич крякнул от удивления, а император хмыкнул, снова почесав затылок.

— Испражнения души. — тихо повторила Мария Федоровна. — Он закинул эту идею в толпу. Анонимно. А потом явился на центральный прием, посвященный критике этого фельетона, и устроил там какую-то провокацию? Я правильно понимаю?

— Совершенно точно. — кивнул Михаил Николаевич.

— Его раскрыли?

— Нет, насколько мне известно — нет. Но он ведь подстраховался и сформировал свою публичную позицию в интервью. Стиля которого и держался. А оно заметно отличается от фельетона. И даже я, на что его хорошо знаю, и то не догадался. Даже не подумал на него.

— Отлично! Просто прекрасно! — произнесла императрица. — И что же он устроил?

— Сначала весь вечер вел словесную дуэль с одним из лидеров декаданса — поэтессой Зинаидой Гиппиус, а потом увез ее к себе и утром она, по словам острословов, ноги собрать не могла.

— Что⁈ — ахнул Александр Александрович, широко улыбнувшись.

— Мне же он сказал, что не смог себе отказать в удовольствии, чтобы овладеть всем их упадничеством самым решительным образом. По-гусарски.

— Как-как? — хохотнул царь.

— Боже… Жорж… — прикрыла рот Мария Федоровна, глаза которой смеялись.

— Вы даже не представляете, что творится в столице, — покачал головой Михаил Николаевич. — Вся либеральная общественность бурлит, словно болотная жижа. Активно, воняя, но неорганизованно и как-то бесцельно, так как она совершенно обескуражена произошедшим. Кто-то видит в этом высшее проявление декаданса, кто-то унижение, кто-то считает, что Зинаида переманила великого князя в их лагерь, кто-то, что Георгий Александрович переманил Зинаиду в свой лагерь… и так далее.

— А что сама дама?

— Она пошла к мужу и повинилась. Но он обиделся на нее лишь за то, что не присутствовал во время тех дебатов. А они, судя по слухам, были легендарными. Например, изречение Жоржа о том, что «добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем просто добрым словом» уже цитируют даже на рынках города.

— Как-как? — переспросил Александр III.

Михаил Николаевич повторил.

— Потрясающе! — хохотнул император. — И много он такого наговорил?

— Много. Очень много. Стихотворение даже ввернул острое и крайне забавное. Он сам отрицается авторство, говорит, что слышал его где-то, но в столице все считают это скорее позой.

— Стихотворение? Какое? Раньше он если и писал, то только лирику и всячески скрывал ее от людей. Стеснялся.

Михаил Николаевич чуть помедлил. Настроился. И с выражением прочитал то озорное шестистишие, что прозвучало в салоне Владимира Александровича.

— Так, это не трогайте, это заряжено… — медленно повторил Александр Александрович. — Скажи на милость! Либералы и это обсуждают?

— Да это все обсуждают! Особенно в контексте последующего инцидента. О! Это же песня!

— А как отреагировал Победоносцев?

— Он молчит. Просто потрясенно молчит. Я его спросил. Он мне ответил, что не знает, как и реагировать. С одной стороны такой открытый, демонстративный адюльтер — аморальный поступок. А с другой стороны, Жорж сумел нанести всему декадансу и либерализму своей выходкой удар такой силы, что не пересказать. Разом показав, что все их душевные терзания от недостатка крепкого мужского плеча.

— И у мужчин? — ахнул император.

— Да. Константин Петрович заявил, что раз они ведут себя также, то, чем же отличаются от дам. Но публично молчит с самым многозначительным видом.

— Мария Павловна счастлива? — с ехидной улыбкой спросила императрица.

— Они с Владимиром Александровичем молчат. Я перед поездкой к ним заглянул. Он мне сказал, что наши гусары оскорблены до глубины души. Они восприняли эту выходку Жоржа как вызов, как брошенную им в лицо перчатку. Дескать, ослабели и заскучали. Особенно в свете известной любви Георгия Александровича пострелять разбойный люд. И опасается того, что нашим поэтессам может прийтись несладко… или сладко, тут как посмотреть. Потому что по гусарским собраниям обсуждаются целые завоевательные кампании.

— Только поэтессам? — смущенно переспросила Мария Федоровна.

— Наши гусары горячи, но не до такой степени, чтобы увлекаться поэтами. Что же до татей, когда я уезжал, уже был первый эпизод. Какой-то горячий корнет навалился на грабителей, что грабили прохожего.

— Серьезно? — удивилась Мария Федоровна.

— Он сейчас в околотке. Дурачок так увлекся, что и грабителей порубал, и пострадавшего. Но последнего не сильно. Выжил.

— Какой кошмар! — покачала головой императрица, но беззлобно. — Вы не слышали, поэтессы не ринулись из столицы кто куда?

— На телеграф они ринулись и почту. Подружек приглашают.

— Какой орел! — хохотнул император. — Может, еще за ум возьмутся, детишек нарожают.

Мария Федоровна лишь покачала головой, представляя, какой месяц разврата ждет столицу или два, а то и три. Пока еще там запал поутихнет? Но у дяди Миши спросила иное:

— Вы ведь не только это хотели рассказать?

— Жорж много кому отдавил ноги, поэтому постараются его добрые дела замять, как это уже сделал Ванновский и Драгомиров. Поэтому вот. — произнес Михаил Николаевич и достал из-за пазухи тонкую тетрадь, протянув ее императору.

— Что сие?

— Жорж за это лето много успел сделать тишком. И я кратко описал суть его предложений. И кто постарался его задвинуть или просто помешать. Чтобы, когда тебе стали самозабвенно врать, ты был уже подкован.

— Дядя Миша! — воскликнул в сердцах император.

— Он прав, — вмешалась Мария Федоровна, незаметно от мужа подмигнув Михаилу Николаевичу. — До меня доходят слухи, что на Жоржа окрысились разные люди, недовольные тем, что он выжил. Сам посуди, Владимир Александрович пытается его актрисками увлечь, а Алексей Александрович уже дважды игнорировал рапорт контр-адмирала Макарова, который ходатайствовал о переводе Жоржа на действительную морскую службу под его начало. Они там что-то с артиллерией интересное затеяли.

— Хм… — недовольно насупился император, но тетрадь взял.

Моя пролетка остановилась возле небольшой оптической мастерской. Я ловко с нее спрыгнул и прошел внутрь.

Ермолай и Прохор следом.

Остальные остались снаружи. Развалившись в достаточно нейтральных позах, вроде как отдыхая. Но Степан не поленился достать карабин и положить его под руку, хоть и не на виду.

— Георгий Александрович, — расплылся в улыбке Зальцман. — Рад вас видеть.

— И я вас, Давид Абрамович. Как ваше здоровье? Мне говорили, что вас намедни мучили головные боли.

— Слава богу! — вскинул он руки. — Погода, Георгий Александрович. У меня часто перед ливнями голова болит.

— И ничего не помогает?

— Увы, — развел он руками. — Только тишина.

— Да… слаб человек. Не понос, так золотуха.

— Истинно так, — улыбнулся оптических дел мастер.

— Вы закончили то, что я вам заказывал?

— Все выполнено в лучшем виде!

С этим словами он полез в какой-то ящичек и достал оттуда кофр. Большой. И судя по всему — тяжелый.

Открыл его и начал выкладывать на прилавок прицелы.

Короткие и достаточно компактный оптический прицел, сделанный на голой импровизации. Латунный корпус, изготовленный моим ювелиром с хорошей точностью. Оловянные подушки для линз с прижимными кольцами, на резьбе. Все герметично и внутри вместо воздуха азот. Лабораторный. Купленный специально для этого.

Я взял его и глянул на просвет.