Наследник империи. Том 1 (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 30

Мгновение. И Суворин захохотал.

До слез.

Наконец, отсмеявшись и вновь взяв в руки карандаш, он записал мои слова, подспудно спросив:

— Вам не кажется, что это слишком жестко?

— Жестко, согласен. — ответил я. — Но я слышал куда более жуткие вещи. Отдельные представители либерального крыла высказывались о том, что им, дескать, не повезло с народом и страной. Что им Петр с Ломоносовым и Ушаков с Суворовым? Для них наша держава — болото, а мы все оскорбляем их высокий вкус самим фактом нашего существования.

— Но не все?

— Отнюдь не все. Но, как мне кажется, то странно течение, что в нашей стране ошибочно называется либерализмом, порой порождает и такие уродства.

— Однако оно рождает и сподвижничество, на грани жертвенности. Разве это плохо?

— А разве это либерализм?

— А что в вашем понимании либерализм?

— Тут нужно зайти издалека. — сказал я. — Давным-давно, когда трава была зеленее, деревья выше, а мухи размером со слона, то есть, на излете Западной Римской империи начал складываться феодализм. У нас любят говорить о том, что он сводился к службе за землю, за феод. Откуда и название. Но это не так. Там было разных схем и моделей, которые, в конечном итоге, сводились к идее служения. Универсальной. Все, от самого последнего нищего до монарха кому-то служили.

— Монархи служили? — удивился Суворин.

— Я не оговорился. Монархи служили Богу, неся перед ним личную ответственную за вверенный им народ. Кому много дано с того и спрос велик. Ведь вся власть от Бога. Значит, Бог попустил или напрямую поставил этого человека над этим народом. Для чего? В рамках феодализма ответ однозначен.

— Это интересно.

— Куда интереснее стало, когда началась промышленная революция. Ей требовались рабочие руки во множестве, то есть, трудовые миграции больших масс людей, чего феодализм не мог себе позволить. В нем все люди были привязаны к территориям и сюзеренам. Ведь права человека в феодализме проистекали из того, кому и где он служит. Вне службы их не существовало. И тогда в Италии придумали новый подход, предложив считать, что у человека есть от рождения какие-то минимальные права, безотносительно к чему бы то ни было. И именно это и называлось изначально либерализмом. Не свобода как самоцель, а «свободы», то есть, права.

— Изначально?

— Разумеется. Дальше пошла поляризация. Одно крыло стало постулировать как можно большее количество личных прав ради всеобщего блага. И именно их сейчас принято называть либералами. А другое крыло стало продвигать идею возврата к старым ценностям, то есть, как можно большее сокращение личных прав ради всеобщего блага. Этих славных малых в наши дни обычно называют социалистами.

— Мне показалось, или вы выделили особо «ради всеобщего блага»?

— Нет. Не показалось. Но тут я сразу поясню — это не космополитизм. Это модель всеобщая, но в рамках общества. Своего общества. Поэтому венецианцы боролись за интересы Венеции. Французы — за Францию. Англичане за Англию. И только русские либералы почему-то предпочитают бороться за интересы других стран. Видимо, здесь имеет место какой-то изъян. Переводчик виноват, не иначе.

— А что же сподвижничество и жертвенность?

— Это не либерализм, это обычные христианские добродетели. И в них нет ничего дурного, если они не являются самоцелью. Родители жертвуют своим временем, силами и ресурсами ради рождения и воспитания ребенка. Однако если они увлекаются, то могут и сами погибнуть, и малыша погубить. Во всем нужна здравость и умеренность. Или, как заметил один мой знакомый, «просто не быть дураком».

— Просто не быть дураком? — хохотнул Суворин. — Это намек на старую пословицу про дороги?

— В какой-то степени. — улыбнулся я. — Впрочем, если применить к той пословице методы булевой алгебры, то «плохие дороги» можно отбросить, как избыточное и проистекающее из первого.

— Булевая алгебра? Что это?

— Раздел математики, позволяющий анализировать и упрощать или оптимизировать логические схемы…

Через час интервью завершилось.

Мы его перечитали. Несколько раз. Поправляя.

И уже прощаясь, я предложил Суворину, если он переживет это интервью, напечатать еще и фельетон. На литературу. Но не связывая его никак с интервью.

— Боже-боже… — покачал он головой, когда его прочитал. — Это все так страшно…

— Вы боитесь? — наигранно удивился я. — Мне казалось, что вы любите провоцировать общество и всякие скандалы.

— Разумеется. Потому и говорю — это все страшно интересно…

[1] Клистир — это старое название клизмы, а «пожарный клистир» — это клизма с каким-нибудь жгучим наполнителем. Автор взял эти терапевтические методы из Швейка, там как раз главному герою от ревматизма ног прописали среди прочего пожарный клистир.

Часть 2

Глава 5

20 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Салон графини Клейнмихель по средам собирал цвет столичного общества. Но сегодня в нем царило такое оживление и нервное возбуждение, что оно скорее подходило не великосветскому салону, а бирже в день краха.

— Вы читали интервью Жоржа? — спрашивала всех молоденькая княжна, с каким-то щенячьим восторгом в глаза. — Это так смело! Я в полном восхищении!

— Это все верх бестактности, — возразил ей мужчина в годах, — Великий князь забылся и увлекся. Видимо, от столичной жары у него случился удар.

— Бестактности⁈ Вы удивительно обходительны! Это совершенно неслыханная выходка! Он называл всех либералов дрожащими осиновыми листиками, которые не хотят бороться за свое отечество! Это же форменная клевета!

— Он не назвал имен, — возразил ему молодой дворянин во флотском мундире. — И говорил не обо всех, а о некоторых представителях.

— Это не важно!

— Разве? Если речь не о вас, то чего вы кипятитесь?

— Это же оскорбление!

— Вы всегда можете потребовать от Георгия Александровича сатисфакции, — хохотнув, произнес тот самый пехотный капитан, который присутствовал на приеме у Владимира Александровича, при демонстрации со стрельбой из револьвера.

— Что? — опешил оскорбленный.

— Мне даже кажется, что его императорское высочество специально дал это интервью, дабы поупражняться в стрельбе. Да-с, господа. Шесть карт пробил шестью выстрелами от бедра с пятнадцати шагов да с разворота буквально за считаные секунды. Это надо было видеть! Рассказали бы — ни в жизнь не поверил.

— Вы думаете, что это все провокация для дуэлей? — равнодушно спросила хозяйка салона.

— Кто знает? — пожал капитан плечами. — Но как бы у нас в столице листопад не начался прежде осени.

— Студенты будут в бешенстве, — заметила одна зрелая дама. — А среди них, как говорят злые языки, полно всякого рода бомбистов да карбонариев.

— Вы видели его казаков? — спросил молодой поручик.

— О! Они бесподобны! — хохотнул все тот же пехотный капитан. — Сам Георгий Александрович заявил, что выбирал их по улыбке.

— По улыбке? — удивилась хозяйка салона.

— Чем кошмарнее, тем лучше.

— Говорят, что секретарь Суворина до сих пор вздрагивает, когда ему кто-то улыбается. — добавил поручик.

— Все это пустые шутки, господа, — отмахнулся моряк. — Он набирал себе опытных бойцов, прошедших через многое. А улыбки — просто приятное дополнение. Вы разве не слышали эту историю про разбойников?

— Какую? — спросила молодая княжна.

— Его императорское высочество как-то в горах во время конной прогулки встретил группу разбойников. Ну и перестрелял их, как куропаток со своими казаками. А они кому-то две тысячи империалов везли. Шума было…

— А шум-то почему?

— По слухам, чиновник, которому взятку эту везли, сам Марии Федоровне и нажаловался.

— И что же?

— Преставился, — сказал моряк и перекрестился. — Уж не знаю, что там конкретно произошло, но ее императорское величество не оценила наглости. Равно как и генерал Шереметев.