Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 46

Утром серединой залива, не таясь, к Ново-Архангельску подошли баты двух родов — из тех, что осенью отдали нам аманатов. На носу передней баты белел орлиный пух — мирный знак, это я уже знал. Воинов при них сидело всего ничего, оружие лежало на днищах. В общем, драки эта делегация не искала.

Говорить решили в одном из недавно построенных бараков. На дворе — холодновато ещё, все поневоле начнут торопиться, а нам спешка в отношениях с «почти союзниками» не нужна. В конторе же у Баранова — тесно!

Старший из переговорщиков держался настоящим послом: спина прямая, бобровый плащ, речь размеренная. Фрол переводил и мрачнел. Выходило вот что: Котлеан и его союзники предлагают на время хода сельди водяное перемирие. Пока идёт рыба, на воде никто никого не трогает. Рыба, дескать, общая, а война подождёт. Водяное перемирие, стало быть. Чисто по Киплингу — жаль, автор ещё не родился.

Быстро стало ясно, что хлопочут наши гости не за Котлеана, а за свои интересы. Баранов повертел предложение так и этак и задал вопрос, который вертелся на языке у всех:

— А мы тут при чём? Промеж собой замиряйтесь, коли душа просит. Наше-то слово вам на кой?

Посол ответил длинно и горячо. Фрол выслушал и выдал главное:

— Без русских перемирия не будет!

И дальше выложил всё как есть. Сельдь тут — основной продукт питания: месяц хода кормит роды весь год, а кто остался без запаса, тот зимой уже гложет ремни. Ради спокойной путины тлинкитские роды договорятся промеж собой хоть завтра, дело привычное. А вот мы — дело другое. У нас есть «Елисавета», пусть с небольшими, но все же, пушками, способными наделать бед. А гружённая рыбой бата — не боец: тяжёлая, медленная, на ней бабы и добыча.

Так что, пока русские не связаны словом, ни один человек Котлеана спокойно на воду не выйдет, картечь у мыса помнили все. Чистый рэкет наоборот: сами пришли просить, чтобы их не трогали.

Лейтенант Сукин до того скучал у окна, а тут оживился и заявил с таким удовольствием, будто ему выдали жалованье за год вперёд:

— Надо же! Боятся нас, Александр Андреевич, крепко боятся!

— Приятно, — сказал я скромно. — Когда тебя боятся раньше, чем ты что-то сделал, это экономит порох.

А во мне тёплой волной поднимался азарт. Оп-па! Ещё месяц назад мы гадали, с какой стороны Котлеан полезет нас резать. Теперь он сам прислал людей — просить, чтобы мы придержали силу. Охренеть, как жизнь повернулась! Мира просят, когда припекло, — это вам любая братва с района подтвердит.

А ведь грех не воспользоваться ситуацией! Взять и навтыкать этим котлеановским, встретить картечью, чтоб небо с овчинку показалось. И даже искать никого не надо: рыба сама укажет, где их брать. Тэ-э-экс-с… Это надо обмозговать!

Посредников отправили ждать — Баранов велел поставить им угощение и пообещал дать ответ к вечеру. Едва за ними закрылась дверь, грянул спор.

— Раз боятся, значит нужно их бить! — Сукин рубанул ладонью воздух. — Лучшего случая не будет!

Уралов поддержал его, он говорил ровно, без нажима, и от этого делалось не по себе:

— Верно. На путину люди Котлеана сойдутся к ловушкам — места известные. Народу в баты посадят вдвое, пойдут гружёные, тяжёлые, борта у самой воды. От ловушки не разбежишься, к берегу не всякий успеет добраться. А «Елисавета» перекроет протоки и станет брать их по одной, как уток на манке.

— Два прохода там всего! — Сукин уже загорелся и азартно строил планы великой морской виктории над дикарями. — «Елисавета» встанет у южного, засада у северного — и к концу путины у Котлеана ни бат, ни запасов. Голыми руками потом их возьмем!

Баранов слушал, сложив руки на животе, дал военным договорить и только потом повернулся ко мне:

— А теперь глянь с другого боку, Фёдор Иванович. На воде в путину все вперемешку: рядом с людьми Котлеана рыбу берут роды, которые нам худого не делали, и друзья наши новые — там же! С борта не враз разберёшь, где чья бата. Начнём палить посреди общего промысла — зацепим и тех, кого не надо, а такого здесь не забывают. В ответ они не дадут ловить сельдь тем родам, что к нам приходили. Потеряем союзников!

— И это ещё полбеды. — Кусков будто вбивал гвозди своими доводами. — Ледники полны, коптильни ждут, а класть в них что прикажешь, ежели на воде пальба? Потерять сельдь ради войны нам никак нельзя, одной охотой тут не проживёшь! В этих местах тоже «весенний день потом год кормит!», только за счёт рыбы, а не хлеба! А ртов у нас прибавилось: и свои, и собаки, и работники наёмные, и воины Акаитчо на подходе. Чем прикажете эту ораву потчевать — порохом?

Азарт мой скис. Впрочем, оба они были правы — вот что бесило. Попал я между двух правд, как зерно в жернова. Федя рвался в драку: такой случай, сука, раз в жизни бывает! А Поплавский оценивал последствия, и выходило паршиво.

Я видел такое в девяностые: один умник решил стрясти дань со всего рынка разом — не с одного ларька, а со всех. Через месяц против него скинулись даже те, кто друг другу глотки рвал, и пришёл ему ожидаемый конец. Ударь мы без разбора по общему промыслу — получим предъяву за беспредел. Вчерашние друзья разом решат, что русские со своим корабликом подмяли под себя всю воду: сегодня мы топим Котлеана, а завтра — любого, кто не поклонился.

Нет уж, беспредел — удовольствие дорогое: позволить его себе могут дураки или покойники, и чаще всего из первой категории быстро переходят во вторую.

И тут у меня паззл сошёлся! Мы-то и без сельди перезимуем: на складах привозное зерно, да и «Эбигейл» с товаром вот-вот вернётся — русским голод не грозит. А вот котлеановцам придётся туго, не до войны станет, придётся думать только о пропитании!

И потом, кто сказал, что бить надо всех подряд? Ведь можно ситуацию и иначе повернуть: кто с нами — тот под защитой и ловит спокойно, кто с Котлеаном — тот законная добыча. Свои ловушки мы прикроем, промысел друзей — тоже: пусть работают под нашим крылом, как под охраной чоповцев. Заранее укажем им, где вода безопасная. Гребцам, кто потеряет из-за нас время на промысле, — заплатим и компенсируем продовольствием. И получится, что враг на каждой протоке под приглядом, его пасут, и рыбы ему достанется хрен да маленько.

Проблема на глазах оборачивалась выгодой.

— Перемирие обсуждать будем, — сказал я вслух, и спорщики разом умолкли. — Котлеан просит нас придержать силу? Изволь — только не задаром: у нас тут не богадельня! Условия выставим справедливые: такие, что честному вождю отказаться невозможно. А Котлеан… ну, вы поняли. Согласится — заберём своё без выстрела. Откажется — война продолжится, но виноват в ней перед всеми родами будет уже он.

— А отличать-то как прикажете, Ваше сиятельство? — не сдавался Сукин. — На воде для меня все баты одинаковы.

— На это у нас род Кетля есть. Его люди котлеановых в лицо знают — кровники. Тотемы, татуировки, раскраска батов — они все это знают. Посадим по знающему человеку куда надо, и пусть показывает пальцем.

Сукин крякнул с досадой — чистая победа уплывала у него из рук. Уралов молчал, опустив глаза в стол: у него к Котлеану счёт были побольше, чем у всех остальных взятых вместе. Зато Баранов несколько раз одобрительно кивнул.

Картина маслом: друзья ловят и кормятся, Котлеан голодает, и он же перед всей Ситкой виноватым окажется. Оставалось назначить цену перемирия. Кстати, я её уже назначил и был уверен, что не продешевлю.

За ночь я продумал каждое слово ответа, и поутру озвучил посредникам через Фрола. Говорил медленно, чтобы им успевали перевести:

— Русские готовы всю путину не трогать промысловые баты — от первой рыбы до последней. Но Котлеан за это сделает две вещи. Вернёт всех русских пленников — немедленно. И даст аманатов: от себя и от каждого рода, что воюет с ним заодно. Слово графа даю, потом отпустим!

Посол выслушал не дрогнув. Переспросил: сколько аманатов, чьих, как содержать станут. Фрол терпеливо толмачил. Потом посол задал интересный, но ожидаемый мной вопрос: а если какой род отойдёт от Котлеана — с него тоже спрос?