Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 34

Еще их отличали странные, сплетённые из елового корня шляпы с раковинами по краю и с личинами на тулье: не то бобр, не то медведь, разобрать я так и не сумел. Поверх — парки из птичьих шкурок, пером внутрь, а на одном сверху накидка из чего-то полупрозрачного и жёлтого, сшитого узкими полосами.

— Камлея из кишок морского зверя, вашсиясь, — пояснил Фрол. — Дождь не берёт вовсе. Хороша вещь, жаль, стоит дорого!

Дресс-код, стало быть, тут тоже имелся, все, как у людей!

В итоге, вдоволь поторговавшись, я взял десяток собак, много юколы и двух проводников-чугачей, младшего и старшего, одного из тех, что, с зелёной плашкой в губе.

Затем, пока все не разошлись, я показал им куски медного колчедана, самородки меди и золотые корольки. Медь они узнали мгновенно. Один сказал, что такое приходит от людей из глубины материка, торговлей, и торговля старая. Второй начал было про места, которые принадлежат роду, но осёкся на середине.

Так осекается человек, которого при чужих спросили, где он берёт товар.

В общем, тут тоже были месторождения меди. Это радовало: поставки от атна вряд ли покрыли бы наши потребности, да и в любом случае не стоит класть все яйца в одну корзину. Так что уклончивость стариков я записал себе в актив. Молчат — значит, есть.

Потом я высыпал на ладонь золотые корольки. Реакция вышла не та, которой я ждал. Золото они узнали, но без всякого волнения. Старший взял один королёк, повертел, прикинул на вес и вернул с явным разочарованием. Ровно с таким лицом мне однажды вернули бракованный шуруп.

Я держал на ладони то, из-за чего через полвека люди с половины мира полезут через ледяные перевалы, бросая дома, семьи и работу. А старик отдавал мне это обратно, как ерунду какую-то.

Фрол выслушал и хмыкнул.

— Говорит: маленький. Из такого ничего не сделаешь. На подвеску не хватит, на нашивку жидко, а резать им нельзя — мягкое.

— Скажи: а если таких много?

— Говорит: помногу такого не попадается.

В общем, как я понял, золото тут тоже есть. Только оно не так интересно местным, как медь. Золото в основном лежит песком, мелкими крупинками, из которых ничего не сделаешь! А им нужна была вещь, которую носят напоказ.

Классическое непонимание. Им нужен готовый товар в витрине, а я им показываю деталь, из которой этот товар делают. Для них крупинка — мусор. Для меня — сырьё! Мне подойдёт и золотой песок!

— Спроси, где такое вообще попадается, — приказал я Мезенцеву.

Тут заговорил тот, что помоложе, и заговорил охотно, потому что рассказывал про никчёмное. Есть, сказал он, на косах тяжёлый чёрный песок, его наносит после большой воды. В нём иногда бывают жёлтые блёстки, вот вроде этих, только мельче. Никто его не берёт: из блёсток вещи не сделаешь.

Твою мать! Тяжёлый чёрный песок с жёлтыми блёстками, который наносит после паводка. Да это же шлих, золотоносная порода! Мне только что бесплатно, по доброте душевной и от полного равнодушия, выдали готовую геологоразведку. За которую в моё время платили бы бешеные деньги, да бы и в очереди постоять пришлось бы!

Фрол перевёл и посмотрел на меня.

— Ваше сиятельство, вы чего с лица изменились?

— Ничего. Спроси, где именно они находят такой песок.

Место назвали приблизительно: на юг, за две или три реки, где берег ровный и прибой сильный. Я тут же отправил Мезенцева за пробой. Её принесли к вечеру: несколько горстей мокрого, прихваченного морозом песка.

Степан посмотрел на просвет, растёр между пальцами и сказал:

— Проверить можно, вашсиясь. Только не сейчас: копать надо, а тут снег по колено и вода подо льдом. Вот летом бы!

Вот это уже был разговор. Тут, как оказалось, совсем неподалеку имеется золото. Конечно, пытаться мыть его зимой бессмысленно, слишком много дурной работы, а вот расспрашивать местных — можно и нужно. И спрашивать я буду в каждом селении по дороге.

На следующий день мы были готовы к выезду. Перед самым выходом Фрол, тревожно оглянувшись, произнёс:

— Ваше сиятельство! Тот тлинкит, что на ученье смотрел…

— Который?

— Который стоял в стороне и людей считал. Он и вчера при разговоре был, когда вы золото показывали. Стоял позади, за спинами.

— И что?

— Ушёл он. Ночью, на быстром каноэ, вдвоём с гребцом. И никто не знает куда.

Отчёт ушёл заказчику. Ночным курьером, с личной доставкой. Тогда я, разумеется, ничего такого не подумал.

— Мало ли у человека дел.

Фрол посмотрел на меня и промолчал.

Пошли десятеро. Я, Ефимка, Фрол, Тыгак, Прокоп. Трое промышленных: Митрий Овчинников, Кузьма Лапин и молчаливый Сидор. И двое чугачей, старший с зелёной плашкой в губе и молодой, которого он ни разу за всю дорогу не назвал по имени.

Взяли две байдарки. Везли их на нартах: при необходимости можно было бы провести разведку на воде. Попрощавшись с Ларионовым, пообещал ему привести весной отряд атна.

— Ваша задача — заготовить юколы и солонины для прокорма.

Тот начал было спорить, что негде взять, но я был непреклонен.

— Если вы на два дня в неделю вместо добычи калана бросите людей на добычу нерестовой сельди, всё у вас будет в достатке! Сделайте ямы со льдом для хранения, а соль я ещё привезу.

На этом расстались, и мой караван отправился в путь. Чугач вёл, показывая, где лёд держит, где под снегом промоина, а в каком месте можно срезать.

Вскоре появилось чугачское селение. Нас приняли спокойно: ночлег в сарае, ром сменяли на рыбу для собак и три каланьи шкуры. Меди тут не было, а про золотой песок сказали то же, что в Ново-Российске: бывает, никому не нужен.

А потом хозяин, наливая мне варева, вежливо спросил через Тыгака, правда ли, что я тот русский граф, который у Ларионова людей учил бегать по тревоге.

Я сказал, что так и есть. Он кивнул и больше ничего не спросил. И мне это страшно не понравилось.

Второе селение нас ночевать не оставило.

Приняли, торговали, взяли товар — а на ночь выпроводили, вежливо и глухо: тесно, дескать. Места было полно. Отказ без объяснения причин, зато безупречно вежливый. Так отказывают, когда решение принято не здесь и не сейчас.

Старший чугач вышел на берег, постоял и вернулся.

— Каноэ, — сказал он через Тыгака. — Вчера лежало. Утром нет.

— Ну и что?

— Дым, — сказал Тыгак и показал подбородком на дальний берег, где над мысом стояло два дымка, слишком ровных для костров и слишком одинаковых.

Чугач добавил ещё что-то, и Тыгак перевёл коротко:

— Он говорит: уходить.

Мы ушли. К вечеру Тыгак присел на снегу и позвал меня. Следы шли параллельно нашим, шагах в двухстах выше по склону. Не прятались особо: тропа известная. У ручья следы спустились к воде и кончились.

— Сели в лодку, — сказал Тыгак.

Наружка. Идут параллельным курсом, дистанцию держат, светиться не боятся — знают, что мы никуда не денемся.

Стало отчётливо ясно, что нас кто-то пасёт. Понятное дело! Богатый караван, малая охрана — присматриваются, прикидывают, не согласимся ли мы сами что-нибудь продать подешевле. А может, и что похуже.

Посовещавшись с Мезенцевым, принял меры. Выслал вперёд на полверсты разведчика, ружья решили держать заряженными и всегда под рукой. Один человек всё время смотрит назад, меняясь каждый час. Остановки стали делать короче, костров днём решили не жечь.

Люди выполняли всё без разговоров, а Прокоп, увязывая нарты, сказал в пространство, что собаки нынче нервные.

На следующий день нам пришлось преодолевать участок открытой воды. Мыс уходил в воду обрывом, и мы четыре часа грузили всё в лодки, перевозили, вытаскивали и разгружали обратно по нартам. Переезд без грузчиков, только вместо квартиры — обледенелый мыс, а вместо лифта его отсутствие.

Но мы это сделали. Груз лежал внизу, лодки на воде, собаки в упряжи, и Кузьма Лапин, отдышавшись, сказал, что вот теперь бы бани.

Митрий ответил, что бани не будет, а будет юкола. Кто-то засмеялся. Я стоял и смотрел, как Ефимка выпутывает из постромок вожака — того самого кобеля, который на погрузке в Ново-Российске опрокинул его в снег и потом всю дорогу вёл в упряжке лучше остальных.