Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 11

Вот с этой минуты я начал его уважать.

Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.

— Мне не нужен лучший стрелок с упора, — объявил я собравшимся. — В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.

Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком — за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.

Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.

— Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил — в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.

Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, — и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.

Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо — а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.

— Он же первый по времени! — загудели мужики.

— Мне не бегун нужен, — сказал я. — Надобен человек, который не развалит отряд, когда всё пойдёт наперекосяк. А оно всенепременно пойдёт, это уж вы поверьте!

К концу испытаний народу на снегу собралось изрядно: Баранов, мастера, промышленные, бабы от пакгаузов. При них я и сказал:

— «Елисавета» готовится по делу, не для отписки. Ненадёжного человека мы отставили по указанию лейтенанта Сукина — он раньше нас разглядел. Дисциплину Иван Андреевич понимает, такому и батареи оставить не страшно.

И добавил громче:

— А будет служить так и дальше — сделаем его начальником всей нашей флотилии!

— Флотилию сперва построить надобно, — сухо заметил Баранов.

— Начальника тоже сперва построить надо. С этим уже начали.

Толпа посмеялась. Сукин стоял прямо, будто ничего и не слышал, но уши при этом у него горели.

А дальше пошло по вечному сценарию. Вдовая Устинья, до того лейтенанта в упор не замечавшая, вдруг первой пожелала ему доброго здоровья. Другая баба задержала взгляд дольше приличного. Молодая девка прыснула над сухой сукинской остротой, в которой смешного не было ни на грош.

Лейтенант одёрнул мундир и провёл пальцем по усам. Женщины во все века безошибочно чуют рост должностной капитализации. Тут и биржи не надо.

Я стоял, глядел на своё хозяйство и был почти доволен собой. Отряд отобран, судно готовится, офицер приведён в чувство, соль варится, пеммикан уложен.

Тут-то и подошёл Мезенцев.

— Фёдор Иванович. Тот молодой колоша пришёл, которому вы нагрудник прострелили. Говорит — дело важное.

Он ждал у ворот, оставив, как заведено, оружие при лодках. Стоял свободно, не просителем, и знал, куда идти.

Нагрудник был при нём. Дыру от моей пули закрыли изнутри пластиной другой меди, темнее и краснее, приклепав по кругу, — заплата вышла нарочито заметной, будто орденская лента. Молодой тлинкит эту дыру не прятал, он её носил с достоинством.

— Гляжу, мой выстрел починили.

Он тронул заплату ладонью и выговорил по-русски, старательно:

— Я видеть корабль. Большой. Много ружьё. Английский.

Дальше пошёл Мезенцев и начал переводить. Выяснилось, что судно видели третьего дня к югу от этих мест. Держалось оно ближе к земле, чем ходят торговые, шло медленно, заглядывало в бухты, будто высматривало. Людей на палубе много. Пушки видны.

— Почему решил, что английский?

Тлинкит обиделся и ответил почти без перевода:

— Я не глупый. Ваши флаги учить.

Мезенцев подтвердил: парень выучился различать русский, британский и бостонский флаги по судам, приходившим торговать, — и различает лучше иного нашего промышленного.

Бескорыстным другом русских он, разумеется, не заделался. Его род торгует с нами, а британцы возят ружья Котлеану; война же разорит новую торговлю. Да и весть, принесённая первым, поднимает его собственный вес в клане: сегодня он у нас не мальчишка с простреленной медью, а человек, с которым говорит сам граф. Правильно всё рассчитал, такой мне понятнее любой преданности.

— Как тебя звать?

— Кетль.

— Мезенцев, из моих запасов — добрый промысловый нож в ножнах. Не хозяйственную железку, а мой.

Нож он принял двумя руками, как принимал тогда свой нагрудник, и долго рассматривал.

— За верную весть — верная плата, — сказал я через Мезенцева. — Увидишь ещё — приходи сразу. Хоть ночью.

Кетль ушёл к лодкам, а нож на поясе нёс так, чтоб видели все.

— Мало ли кто вдоль берега ходит, — сказал Баранов, когда мы поднялись к конторе. — Англичане тут шастают уж который год. Торговый, поди.

— Торговый в бухты не заглядывает и вдоль камней не крадётся. Торговому нужен мех и покупатель, а не глубины. — Я положил ладонь на стол. — Уоткинс что говорил? У Сандвичевых зимует военная эскадра. Фрегат и при нём шлюпы. А шлюпы, Александр Андреевич, зимой на месте не сидят.

— Гадать на берегу можно долго, — сказал вдруг Сукин. — «Елисавета» на короткий выход готова. Сходим и посмотрим сами.

Первая его собственная инициатива после испытательного срока. И, надо признать, правильная.

Баранов подумал, поскрёб подбородок и разрешил: чужой корабль лучше встречать в море, чем у себя на рейде; судну всё равно нужна проверка на ходу; лейтенанту — случай подтвердить исправление делом. А вдобавок — я эту мысль читал у него на лице — граф всё равно не угомонится, так пусть лучше едет.

Взяли только необходимое: малую команду, трубы, оружие, сигнальные фонари, тёплое. Баранов усилил караул, велел проверить батареи, лишних огней на берегу не жечь и торговых лодок из бухты не выпускать до нашего возвращения.

Вышли на другое утро, в мерзкую погоду. Небо лежало низко, серое и мокрое, ветер шёл порывами, снежные заряды налетали и глушили мир до сотни саженей, потом расходились. Вода стояла почти чёрная, берег едва просматривался.

— Пойдём под самым берегом, — сказал Сукин. — На фоне скал нас не разглядят: корпус в них теряется.

И я впервые за всю мою здешнюю жизнь сознательно ни во что не вмешался.

Он убрал лишние паруса и повёл судно вполветра. Велел закрепить всё, что могло хлопнуть или брякнуть, а людей заставил молчать. Каждые несколько минут бросали лот. Корабль наш полз от мыса к мысу, прикрываясь снежными зарядами, как вор — тенями подворотен, и всякий раз, прежде чем высунуться, лейтенант Сукин оглядывался назад, выбирая дорогу для отхода.

Пьянствующий Сукин не вызывал ничего, кроме отвращения, зато кораблём он правил на диво хорошо. Приходилось признать, что этот человек оказался куда сложнее собственного перегара.

Заметили мы не корпус, а верхушки мачт. Тёмные реи над мысом, кусок парусины в разрыве снега.

— Ложимся на параллельный, — тихо сказал Сукин. — К берегу вплотную.

Через трубу, урывками между зарядами, я разобрал: строгий рангоут, порты в борту, палуба полна народу, и весь этот народ движется не как купеческая артель, а как один механизм. Военный порядок ни с чем не спутаешь.

Судно повалилось на другой галс, показав нам корму. И на корме, между снежными полосами, я прочёл название: «CLEO».

— «Клео», — выговорил я вслух, чтобы легло намертво.

— Не купец, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Шлюп, и шлюп военный либо казённый вооружённый. Глядите, как идёт! Ему берег нужен, а не гавань. Промеряет.

Тут снежный заряд иссяк — разом, будто занавес задёрнули не в ту сторону. Мы оказались на чистой воде, тёмные на светлом.

Сукин среагировал раньше, чем я успел испугаться.