Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин - Страница 8

Он выслушал час выхода, час предполагаемого возвращения и сигнал — две зелёные ракеты подряд — и записал всё это карандашом на манжете.

— В третьей роте предупрежу лично. Во второй тоже. По вашему участку до рассвета не выстрелят.

— Благодарю, господин штабс-капитан.

— И вот что, — прибавил он, застёгивая шинель. — Ежели вас там прижмут и вы попросите огня — я дам огня поверху. Только скажите заранее, куда именно не стрелять.

— Правее одинокой сосны и левее пня. Между ними — мы.

Шли двумя партиями по восемь и одной прикрывающей. Первая, с Дёгтевым и Ковтуном, брала проволоку и промер; вторая, со мной, Нестеровым и Туровым, — рабочую партию; Белецкий оставался у бруствера принимать нас обратно.

Молчанова я не взял.

Провода к тому часу привезли всего две катушки, тянуть было нечем, а тащить наблюдателя в поиск без провода — то же, что взять с собой печника без глины.

— Господин капитан, — сказал он мне у выхода, — я тогда посижу на бруствере и послушаю. Ежели что, хоть скажу батарее, куда не стрелять.

— Сидите.

Зотов ставил свои машины сам и ставил их не там, где я думал.

— На флангах, ваше благородие. И не по немцу.

— А по чему тогда?

— По воздуху над вами. Ежели немец пойдёт за вами следом, он пойдёт низиной, а низина у него одна. Я по ней и положу, поверху, чтоб он лёг. Вы к тому часу будете уже ниже.

Вышли после того, как отгорела первая ракета.

Ракета у немца горит долго и садится медленно, и, покуда она садится, всякий, кто на нейтральной полосе, лежит лицом в землю и считает про себя, потому что бежать под её светом нельзя, а шевелиться — тем более.

Мы легли в воду и сосчитали до сорока, и она села.

На досках обе партии вытянулись в одну нитку. Нестеров шёл третьим и щупал ногой каждую доску, запоминая путь.

Растяжка была там, где мы её оставили.

Ковтун подсунул под неё вешку — чтоб задние знали, где брать выше, — и мы перешагнули её по одному, и последним перешагнул Гриценко, бондарь с-под Мурома, с матом за спиной. Мат чиркнул о проволоку.

Мы легли.

Ничего не случилось: жестянка их, где бы она ни висела, звона не подала.

Дальше пошёл промер.

Дёгтев шёл первым и считал вслух шёпотом, а Ковтун отмерял тем же шнуром с узлами, и на каждом двадцатом узле они сверялись.

Вышло сто восемнадцать шагов от горловины до первой рогатки.

Сто восемнадцать. Разница с моей дневной прикидкой была ровно в два шага, и я эти два шага записал бы себе в заслугу, если б не помнил, что шагами меряют не для красоты, а чтобы человек в темноте знал, когда протянуть руку и не напороться лицом.

Дёгтев остановился и лёг, и мы легли за ним.

Впереди, у самой воды, стоял их наблюдатель.

Не секрет и не пост — просто человек, вылезший из окопа покурить в кулак и подышать, потому что в блиндаже к полуночи нечем дышать. Он стоял, повернувшись к нам боком, и от него в темноте два раза мелькнул красный уголёк.

Ковтун показал мне два пальца и ладонь ребром: снять?

Я показал ему: нет, не трогать.

Мы пролежали в воде одиннадцать минут, покуда он докурил и ушёл. За эти одиннадцать минут у меня замёрзли ноги до колена и перестала слушаться левая рука, а у Бурцева, который лежал рядом на правом боку, чтобы не задеть перевязанной, стучали зубы — тихо, но так, что я слышал.

Мы прошли вперёд.

У проволоки Нестеров взял дело на себя.

Резать проволоку тихо — работа не быстрая и не героическая. Ножницы берут нитку у самого кола, там, где она натянута слабее; второй человек держит обрезанный конец обеими руками и осторожно опускает, не давая ему спружинить; третий кладёт мат, если нитка низкая. Две рабочие тройки сменяли друг друга; ещё двое лежали с винтовками лицом к германскому окопу. За первые полчаса они сделали в первом ряду проход шириной в два человека.

Я держал конец нитки в руках дважды и оба раза убедился, что это не то дело, которому можно выучиться с рассказа. Нитка живая. Она хочет спружинить, и, когда ножницы её берут, она сперва тянет, а потом отдаёт. Гренадер, который её держит, должен отпускать её ровно с той скоростью, с какой она хочет уйти, — иначе звон.

Первый ряд открыли, маты перетащили ко второму и там прошли примерно треть, когда работа с той стороны подошла к нам сама.

Один звон за ночь у нас всё-таки был.

Сапёр взял нитку в захват неудачно, и она чиркнула по соседней, и в темноте это прозвучало как удар ложкой о стакан.

Мы лежали три минуты.

Немец не подал голоса, и с той стороны не тронулось ничего, и через три минуты Нестеров тронул моё плечо и показал: работаем дальше.

Немец в это время работал.

Мы услышали его на третьей четверти часа: тот же звук, что и накануне, — тюк, пауза, тюк, — и голос, негромкий и ровный, сказавший что-то короткое.

Я поднял руку. Резка встала.

Их было пятеро.

Трое возились у рогаток шагах в семидесяти правее нашего прохода, двое лежали в стороне и прикрывали, и лежали, как вчера, врозь.

Я показал Турову на левого, себе взял правого, Бурцеву показал остаться на месте: с одной рукой он был нужен мне не в захвате, а на подхвате, там, где надо не хватать, а не пустить.

Дальше время пошло короткими кусками.

Мы обошли левого по воде.

Вода держала звук. Это было единственное, что нам нынче помогло.

Восемь шагов. Шесть. Четыре.

Я слышал, как он дышит. Носом, ровно, с присвистом на выдохе. Простужен.

Три.

Он лежал на локтях, лицом к нашему брустверу, и слушал не нас, а сторону, откуда его учили ждать.

Туров взял его первым.

Взял неправильно — за плечо, а не за горло, — и немец успел рвануться и коротко крикнуть, и в этот крик всё пошло сразу.

Тот, кого я держал на прицеле, перекатился и ударил из винтовки. Пуля прошла над водой и щёлкнула по доске.

Гренадеры навалились на работавших у рогаток.

В темноте на расстоянии вытянутой руки не стреляют — стреляют потом. В темноте бьют прикладом, ножом, лопатой, наваливаются весом, ищут чужое горло и своё дыхание. Это длится столько, сколько человек может не дышать.

Я слышал, как хрустнуло дерево о кость.

Слышал, как кто-то дважды хлебнул воздух с водой.

Слышал Ковтуна. По выдохам: он работал молча и ровно, как в забое.

Кто-то навалился мне на спину. Чужой. Я успел подставить локоть.

Он был тяжелее меня и моложе. Он тянулся не к горлу, а к моей кобуре, и это его погубило: пока он тянулся, я успел развернуться.

Бурцев ударил его прикладом сверху. Одной рукой. Второй раз бить не пришлось.

— Живой? — выдохнул Бурцев.

— Живой.

Немца, которого взял Туров, свалили вдвоём, забили ему в рот его же перчатку и притиснули лицом в глину.

Второй прикрывавший ушёл.

Он ушёл правильно, как ушли вчера: не побежал назад, а откатился в сторону и оттуда, из темноты, дал два выстрела и после этого — свисток.

— Уходим!

Вторая ракета взлетела прежде, чем я договорил.

Она встала над низиной, и всё, что было чёрным, стало серым и плоским, и я увидел разом: троих своих у рогаток, немца, лежащего лицом вниз, Ковтуна на одном колене, доску, воду и Гриценко, который стоял.

Он стоял, потому что тащил мат и не успел лечь.

Его срезало короткой очередью с той стороны, сразу, ещё до того, как ракета села.

— Тащить! — крикнул Нестеров.

Мы тащили: пленного за ремень, Гриценко на мате, ножницы, шнур, шесть пар из восьми — две остались там, и я про них помнил всю дорогу.

Пулемёты Зотова ударили от нашего бруствера, коротко, поверх голов, — по вспышкам, а не по немцам, и это было верно: они не били, они не пускали.

Мы дошли за четверть часа.

За бруствером Белецкий пересчитал нас руками, — хлопая по плечу каждого входящего.

Турова я нашёл у поворота. Он сидел на приступке, держа перед собой правую руку ладонью вверх, и разглядывал её так, будто она была чужая.