Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин - Страница 4

Среди отобранных был Бурцев: взыскание за декабрьскую отлучку, три попадания из трёх, чисто взятая проволока и ни одного лишнего движения на доске. Нынче он, по собственным словам, был трезвый.

Ковтун, старший унтер-офицер из четвёртой партии, задачи прошёл спокойно и без блеска, а после подошёл сам и стал рядом, дожидаясь, покуда я освобожусь.

— Ваше благородие. Дозвольте спросить, чем работать будем.

— Гранатой и лопатой.

— Это я слышал. Я про землю спрашиваю. Ежели придётся вести ход, у вас сапёры свои?

— Сапёров дадут на дело. А ты откуда про ход?

— Я шахтёр, — сказал он. — Юзовский. Восемь лет в забое, из них три на креплении.

Ковтун говорил про уголь и крепи как про свойства земли. Он умел то, чего не умел никто из отобранных, включая меня, и попал ко мне по недосмотру.

Я записал против его фамилии не «гренадер», а «шахтёр, крепление».

Так у меня в книжке появился второй столбец, которого я не задумывал: против фамилии — не то, кем человек числится, а то, что он умеет руками.

К вечеру второй столбец заполнился: я спрашивал, чем человек кормился до войны.

Кузнец. Плотник. Печник. Двое рыбаков с Ильменя — эти, как выяснилось, умеют идти по воде так, что не хлюпает. Слесарь с механического завода. Пастух. Ещё один шахтёр, донецкий, но подземного стажа год. Приказчик из мануфактурной лавки — этот записан был в гренадеры и болванку клал в круг лучше всех, а на вопрос ответил виновато, будто торговля срамное дело.

Против одной фамилии я записал: «ходил с обозом, знает лошадь ночью». Против другой: «звонарь».

Звонарь мне пригодился в ту же ночь: он единственный из восьмидесяти двух сумел на слух отличить, с какой стороны в темноте щёлкнули ножницы, и не ошибся ни разу из шести.

К закату на пункт пришёл поручик Туров, пешком, в грязи по бедро, ведя в поводу чужую лошадь, которую, по его словам, ему дали в обозе «до поворота» и не дали дальше.

— Полк не отпустил, — доложил он. — Я отпросился на четыре дня по своей надобности.

— А после четырёх?

— После четырёх меня, вероятно, будут искать.

— Будут, — согласился я. — Идите к костру, вы мокрый.

Учить начали в темноте. Нарочно.

Поле за сараями шло под уклон и стояло в воде на палец. Лучшего места поблизости не нашлось. Людей я разбил на четвёрки, четвёрки свёл в партии; несколько отдал Лыкову для подноски. Старшими поставил гренадер. Офицеров, включая Турова с Белецким, не поставил никем.

Первым учил Зотов.

— Граната идёт на счёт, — сказал он. — Раз — взял, кольцо меж пальцами. Два — чеку выдвинул. Три — бросил, кольцо оставил в руке. Не спеша. Кто спешит, тот кидает с чекой, а после стои́т и глядит.

— А если он мне в лицо?

— Ляжешь, — сказал Зотов. — Ляжешь и не станешь глядеть, куда он полетел. Кто глядит, тот получает своё же в спину.

Он показал. Показал ещё раз, медленно. Потом велел бросать по счёту вслух, всей четвёркой разом.

Над полем пошло: раз-два-три. Раз-два-три. И глухие шлепки в глину.

Лыков в стороне занимался с двумя четвёрками. У него шли те, кому тащить и подавать. Он не объяснял. Давал ящик, ставил в очередь и молча отбирал ящик, если человек брал его не той рукой.

Потом взялись за маты.

Матов у нас не было. Были две драные шинели, три доски и старая дверь, снятая с сарая. Ковтун промерил дверь шагами: через три нитки такая ляжет, через четыре — нет, коротка. Дверь споро нарастили одной из досок и вынесли в поле.

Проход четвёркой шёл так. Первый ползёт с ножницами. Второй тянет доску. Третий несёт ящик. Четвёртый лежит сзади и слушает.

С первого раза не вышло ни у кого.

Доска цеплялась. Ножницы звенели. Третий обгонял второго и наступал ему на руку. Четвёртый вставал на колени, чтобы лучше слышать, и тем показывал себя всему полю.

— Ещё раз, — говорил Зотов.

К третьему часу вышло только у двух четвёрок — обеими командовали гренадеры, ходившие зимой в поиск.

— Пойдут первыми.

Я отметил обе четвёрки крестом.

— Пойдут, — согласился Зотов. — А прочие пойдут за ними и всё испортят.

— Тогда учи прочих.

Далеко за полночь я собрал старших партий у костра и добавил два правила. Оба не мои: оба выучены в отступлении, дорого.

Первое. В каждой четвёрке назначается запасной старший. Не помощник — запасной. Он не командует, покуда старший цел, и принимает без приказа, когда старший упал.

— А ежели и он упадёт? — спросил гренадер из первой команды.

— Тогда третий. Назовите его вслух при всех. Сейчас.

Их называли, и это заняло четверть часа, и четверть часа эта была потрачена лучше, чем вся ночь.

Второе. Задача даётся не приказом на бросок, а условием.

— Не «идти по свистку», а «идти, когда справа перестанет бить машина». Не «отходить по сигналу», а «отходить, если через полчаса не подадут ящик». Условие человек помнит, когда меня рядом нет и свистка не слышно.

Туров записал оба правила в книжку. Записал не сразу — сперва подумал.

— Господин капитан, а в наставлении этого нет.

— В наставлении этого нет, — согласился я.

Через час к Зотову подошёл Туров.

Он снял правую перчатку, подержал её в кулаке и сказал вежливо, ровно тем голосом, каким говорят, когда решили не ссориться:

— Игнат Матвеич. Я не спорю с вашей наукой. Но вы велите господам офицерам бросать по счёту вслух вместе с людьми, а это, простите, срамно. Я поручик и в полку учу сам.

Зотов вынул соломину.

— Ваше благородие, бросьте разок по-своему.

Туров бросил — быстро, красиво, из-за плеча, как бросают на смотру. Болванка ушла в темноту и шлёпнулась шагах в тридцати.

— Хорошо, — сказал Зотов. — А теперь так же, только лёжа, в воде, из-за бруствера в две ладони, и чтоб рука не поднялась выше бруствера.

Туров лёг.

Ему пришлось лечь в ту самую воду, которая стояла на палец, и бросать снизу, коротким движением от локтя, и первая болванка ушла в бруствер и свалилась ему под ноги. Он полежал секунду, глядя на неё.

Зотов подождал.

— Считайте.

— Раз, — сказал Туров. — Два. Три.

Вторая ушла в круг.

Он поднялся, мокрый спереди целиком, отряхнул руки о полы шинели и надел перчатку обратно, и после этого до самого роспуска бросал вместе со своей четвёркой и считал вслух, как все…

Учить я велел до половины третьего.

К этому часу люди перестали бросать красиво, начали бросать одинаково, и это было всё, чего я хотел от первой ночи. Четвёрки я держал одни и те же нарочно, чтобы человек привыкал не к приёму, а к троим соседям и знал их по голосу в темноте.

— Игнат Матвеич. Сколько таких ночей нужно?

— Десять, — сказал Зотов. — Ежели по-хорошему.

— У нас четыре.

— Тогда четыре и выйдет. Не десять.

Аэроплан пришёл в начале десятого. С востока, из-за спины. Потому и услышали поздно.

Шёл он невысоко, тысячи на полторы шагов. Прошёл над деревней. Отвернул. Вернулся другим галсом и пошёл вдоль дороги, разглядывая её. По нему били из винтовок, без толку. Он ушёл на запад не торопясь, и в этой неторопливости было оскорбительное.

Я приказал разойтись от сараев и не собираться кучей.

Приказание опоздало. Виноват в этом не аэроплан.

Кухни стояли на открытом месте за большим сараем. Их поставили там, где удобно возить воду. В девять часов у котлов собрались человек шестьдесят с котелками; над ними столбом стоял дым.

Первый снаряд лёг перелётом, за сараем, в кустах.

Второй — недолётом, в канаву. Вода поднялась чёрным столбом вместе с глиной.

Третий пришёл в очередь у кухни.

Дальше пошло то, что всегда идёт. Гарь. Звон в ушах. Крик длинной ровной нотой. Топот в разные стороны. За сараем билась лошадь. Кто-то бежал ко мне и что-то докладывал, и я не разобрал ни слова.

Батарея работала минут семь. Обыкновенная лёгкая батарея, стрелявшая по указанной точке.