Маски Таркфорджа - Гольдин Олег - Страница 10

— Или не просто. Погоди, я сейчас…

Лика встала, но остановилась — в бар вошла девушка в чёрно-красном бархатном платье. Кивнула хозяйке бара и направилась к тоффам. Не дошла — путь ей тотчас преградил автоматон-инвалид.

— Так, Фредди, сиди, я подберусь…

Но тот схватил её за руку.

— Анжелика Кэшбери. Никакой работы. Просто отдыхаем. Это свидание. Пусть и дружеское. Ты обещала Вив.

— Ничего я не… Откуда ты знаешь. Хотя, вы же спелись. Ладно. Но записывать то я могу. Это не считается работой.

Она открыла блокнот и начала что-то строчить. Фредди поднял руку и указал официанту-автоматону, что надо повторить заказ.

Лика проследила взглядом за барменом. Тот вдруг взял кружку и подошёл к посетителю, примостившемуся у медных труб в углу. Автоматон. Старый. Ржавый. В потрёпанном плаще, мятом цилиндре, скрючившийся, как и его трость, он походил на сгусток чего-то чужого крадущего теплоту нагретых труб. Что-то ёкнуло у Лики в груди. Диаграммы не сходились. Картинке убийств на Миллионной недоставало деталей.

Глава 7

Мэлла прислушалась. Гул, доносившийся снизу, из бара, не походил на монотонный машинный шум. Наоборот, он был живым, дышащим: то постепенно нарастал, то угасал, достигнув кульминации. То становился быстрее, то медленнее. Стретто — алларгандо. Живой шум прибоя людского моря. Гул передавался вибрацией по стенам, лишь иногда звук тромбона или губной гармоники проникал через перегородки.

Мэлла подошла к окну, выглянула на улицу. Ломаный тупик жил своей жизнью — вот по мостовой идёт автоматон-старьёвщик, выстукивая кривой тростью странный ритм в размере пять четвертей. Так звучат цеха заводов, так гудят трубы фабрик, так пережёвывает камни старая дробилка на Гринитбриджском карьере. Так идёт старьёвщик в старом плаще-хламиде и мятом цилиндре. Хромой, скрюченный, словно знак вопроса.

От него веяло чем-то родным, словно он — далёкий родственник. Старьёвщик разговорился с беспризорником, таким же автоматоном, державшим сломанной рукой краюху хлеба. Вот подъехал кэб и из него вылезла органическая девушка в чёрно-красном бархатном платье — в ней тоже было что-то родное. Когда-то Мэлла сама носила такие платья. Когда-то давно.

Мэлла отошла от окна, взглянула в зеркало — её платье для выступления выглядело не хуже, чем чёрно-красный бархат. Она подошла к столу и достала саквояж из тёмного ореха со старыми витиеватыми петлями и замком. Открыла и стала доставать старые, но заботливо ухоженные инструменты: десятки разнокалиберных часовых отвёрток с длинными изогнутыми стержнями и разнообразными наконечниками: плоскими, крестообразными, шестигранными. Набор камертонов и музограф на вощанных лентах — устройство, позволяющее графически фиксировать звуковые волны. Каждый раз, когда она доставала из саквояжа тот или иной предмет, то слегка поглаживала их металлическими пальцами, а затем столь же бережно раскладывала их на столе. Так поступают дети, найдя на старом чердаке бабушкины вещи. Следом за инструментами появилась папка в синем кожаном переплёте с тиснением золотыми буквами: «Диплом на соискание звания техномага Королевского Инженерного Колледжа Беатрис Риветон» — технический формуляр Мэллы. Эти вещи — самое дорогое, что она имела: родительский набор инструментов для настройки голоса и формуляр её создателя.

Часовым ключом она завела пружину музографа, щёлкнула по ножкам старшего камертона и запела гамму. Перо дрогнуло, и на вощанной ленте появилась волнистая линия — отпечаток её голоса.

Мэлла пела всегда, сколько себя помнила. Хотя родители, да упокоит Господь их стальные души, говорили, что она запела ещё до своего рождения. Родители: отец — талантливый виолончелист, мать — оперная прима. Оба — рабские автоматоны Императорской оперы. Вместо того, чтобы выкупить патент на свободу, они отдали накопления на её разработку. Родители хотели гениальное дитя, а не стандартного малыша.

Мэлла открыла технический формуляр и начала его листать. Так она делала перед каждым выходом на сцену, неважно где она выступала. Каждую страницу она знала наизусть — на первой странице поверх каллиграфически выведенных букв стояла размашистая надпись профессора: «Блестяще!». А дальше… а дальше идеи отца, мысли матери, воплощённые в жизнь молодой Беатрис Ривертон — гениальным техномагом, создателем, нет матерью эксклюзивных автоматонов. Сотни схем, чертежей, узлов, графиков звука, диаграмм распределения энергии, магических формул и таблиц с расчётами. «Блестяще!».

Дальше за списком литературы начинались записи самой Мэллы. Сначала нотный стан с детскими песенками, записанными неровным корявым почерком малышки Мэли. Затем более уверенные, украшенные витиеватыми росчерками Мелодии Вокстрон — экспрессивного подростка из вокальной школы. Тут же записи Беатрис… доктора Беатрис. Мэлла экспериментировала, ломала голос, звуковые модули горели, как спички, оставляя её немой. Мамаша Беатрис тогда подбирала своему первенцу детали, доставала самые новые, совершенные… Грамоты, дипломы, первые денежные сертификаты, письмо Императорского Музыкального Колледжа. Патент на голосовой модуль…

Внезапно Мэлла наткнулась на практически пустую страницу. На пожелтевшем листе стояла дата «18 августа 1871 года», огромная простая буква «А» и капли машинного масла… Слёзы…

Это случилось в конце Гражданской войны Профсоюзов, на следующий день после налёта дирижаблей автоматонов. День Линча. Озлобленные, жаждущие мести люди искали железнорождённых. Тех, что вместо «Шестерёнки» выбрали сторону «Стори», оставшись верными своим хозяевам. Органические искали автоматонов, чтобы сломать, разорвать, разобрать на части. В чёрных плащах, в клювастых масках они врывались в дома, вытаскивали автоматонов и разбивали их кувалдами.

Органические ворвались в оперу, нашли родителей Мелодии. Разбили. Но уйти не успели. Мэлла вернулась. Вовремя. … пропела звук «А» тем чистым, мощным голосом… звуковой модуль выдержал, витражные окна — нет, осыпались миллионом осколков. И сосуды в головах убийц — тоже нет. Они умирали, плача кровавыми слезами.

В ту ночь из оперы ушла Мелодия Вокстрон — вундеркинд, прима Императорской сцены. А в рабочих кварталах появилась Мэлла.

Она тренировалась, слушала простых, ставших свободными железнорождённых… Записи в дипломе стали простыми, точными, как чертежи Беатрис. Мэлла пела. То, что не принимали в опере, вдруг стало её приёмами: шаффл, свинг, бендинг, скэт. Она пела, подчиняя своему голосу любого.

Мэлла посмотрела на график музографа, сравнила его с последней страницей формуляра, где содержались её последние расчёты, бережно сложила инструменты обратно в ореховый деревянный саквояж и закрыла папку. Пора. Выходить на сцену «Зубастой передачи».

Глава 8

Невысокие подмостки — тридцатифутовый квадрат, сколоченный из крепких, хорошо подогнанных досок, — располагались посередине зала так, чтобы любой присутствующий в «Зубастой передаче» мог видеть происходящее. Обычно четыре массивных стойки с натянутыми между ними канатами ограничивали бойцовский ринг. Обычно, когда боёв не было, там ставились игорные столы или дополнительные катушки для посетителей. Периодически сцену занимали музыкальные квартеты, курсирующие между барами Таркфорджа, и тогда около неё оставалось место под танцы.

Мэлла вышла на подмостки, поздоровалась с музыкантами, перекинувшись с каждой парой фраз, помахала Пипу и Винтику, обнялась с Кэтти, поднявшейся из зала. Улыбнулась, глядя в зал. Сегодня удачный вечер — посетителей много.

— Ребята, Кэтти, начинаем.

Хозяйка «Зубастой передачи», выступающая в роли её импресарио, подняла руку и жестом сделала вид, что тянет невидимый рычаг. Пип кивнул, схватился за висящий на цепи латунный треугольник и потянул. Один раз. Второй. Третий.

Гримм очнулся, когда по медным трубам пронеслось дрожание. Преодолев сдерживающую силу, пар вырвался на свободу: три свистка, словно три звонка в театре, остановили гул.