Сказка о сердце города (СИ) - Тень Ирина - Страница 34

— Здесь кто-то был, — сказал Лев, указывая на свежие следы на пыльном полу. Его голос был тихим, но в нём звучала тревога. — Несколько человек. Они спускались вниз и не возвращались. Следы свежие — не больше двух часов.

Ева наклонилась, рассматривая следы. Они были чёткими, как отпечатки, оставленные на влажной глине. Среди мужских следов она заметила маленький отпечаток — женской обуви, с узким носком. Он был глубже других, как будто человека тащили или он шёл с трудом.

— Наташа, — прошептала Ева, и голос её дрогнул. — Она была здесь. Она прошла сама, или её несли. Но она была здесь. Я чувствую её присутствие. Она боится, но она жива.

Они спустились в подвал, и запах сырости, плесени и старого тряпья ударил в нос, такой густой, что его можно было попробовать на вкус. Фонарик выхватывал из темноты старые трубы, покрытые ржавчиной, мешки с цементом, которые рассыпались от времени, ржавые инструменты, валяющиеся на полу. Коридор был узким, и стены его были покрыты граффити — старыми, выцветшими, оставленными ещё в девяностых, когда здесь была школа.

Но в глубине коридора Ева увидела свет — слабый, мерцающий, как свеча в далёкой комнате. Он не был электрическим, он был живым, тёплым, и он манил их, как маяк манит корабли в тумане.

— Там, — сказала она, и они пошли на свет, стараясь ступать бесшумно.

Коридор привёл их в большую комнату, которая когда-то, видимо, была школьной столовой. Теперь здесь стояли старые столы, заваленные бумагами, картами и какими-то приборами с мигающими лампочками. С потолка свисали провода, образуя паутину, и в воздухе пахло озоном и нагретым металлом. В центре комнаты, на деревянном стуле с высокой спинкой, сидела Наташа. Её руки были связаны за спиной грубой верёвкой, которая врезалась в кожу, а на голове был грязный мешок. Но она дышала — её плечи поднимались и опускались в такт дыханию, и иногда её тело вздрагивало, как будто она плакала.

— Наташа! — крикнула Ева, бросаясь к ней, забыв об осторожности.

Но, прежде чем она успела сделать и два шага, комната наполнилась звуком — низким, гудящим, как работающий трансформатор, который готовится взорваться. Свет в комнате начал мигать, то загораясь, то гаснув, создавая эффект стробоскопа. Ева почувствовала, как воздух вокруг неё становится плотным, как желе, как будто она попала в центр урагана, где даже дышать трудно.

— Стой! — крикнул Лев, хватая её за руку, и его хватка была стальной. — Это ловушка! Чувствуешь? Воздух вибрирует. Здесь что-то включилось.

Ева остановилась, и в ту же секунду из тени за столом поднялась фигура. Это был невысокий человек в сером костюме, с идеально выглаженной рубашкой и галстуком. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и на носу сидели очки в тонкой оправе, которые придавали ему вид учёного из старого фильма. Он смотрел на них с лёгкой усмешкой, как смотрят на муравьёв, которые пытаются перелезть через спичку, не понимая, что спичка — это только начало.

— Ева, — сказал он, и голос его был тихим, почти ласковым, как у учителя, который разговаривает с нерадивым учеником. — Я ждал тебя. Ты очень предсказуема. Ты всегда идёшь на зов сердца, не думая о последствиях. Это и делает тебя сильной, и это же делает тебя слабой.

— Ты — Архивариус, — сказала Ева, и в её голосе не было страха, только холодная ярость, которая клокотала внутри неё, как лава. — Ты забрал Наташу, чтобы заманить меня сюда. Ты думаешь, что я отдам тебе камень и кулон? Ты ошибаешься.

— Верно, — ответил он, делая шаг вперёд, и его шаги были бесшумными, как у кошки. — И я хочу предложить тебе сделку. Ты отдаёшь мне камень и кулон, а я отпускаю эту женщину. Она мне не нужна, я не садист, я прагматик. Мне нужны только артефакты. И мы расстаёмся как друзья, и ты можешь продолжать свою маленькую игру с городом, пока я не решу, что пора всё закончить.

— Ты думаешь, я поверю тебе? — спросила Ева, сжимая кулон в руке. — Ты лжец, Архивариус. Ты лгал всем, кто работал с тобой, ты лгал системе, ты лгал себе.

— Нет, — усмехнулся Архивариус, и в его усмешке была горечь, как у человека, который давно перестал верить в добро. — У тебя нет выбора. Если ты не согласишься, я запущу волну раньше, и тогда не только она, но и весь город будет стёрт. Я сделаю это прямо сейчас, если ты не отдашь мне артефакты. Я не шучу, Ева. Ты думаешь, я не способен на это? Я создал систему, которая могла управлять городом. Я могу создать и волну, которая его уничтожит.

Ева чувствовала, как кулон нагревается, как камень в кармане пульсирует в такт её сердцу. Город говорил с ней, и его голос был ясным, как никогда. Он сказал ей: «Не верь ему. Он блефует. Он не может запустить волну без тебя. Без камня и кулона его волна не будет работать, она будет слабой, как дуновение ветра. Он хочет запугать тебя, чтобы ты сдалась».

— Ты не можешь этого сделать без меня, — сказала она, и голос её был спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Без камня и кулона твоя волна не будет работать. Ты знаешь это. Ты блефуешь. Ты не хочешь уничтожать город, потому что тогда у тебя не будет власти. Ты хочешь управлять им, а не убивать его.

Архивариус нахмурился, и его лицо на мгновение исказилось, как будто он попытался скрыть удивление. Это была искра гнева, которую он попытался погасить, но Ева увидела её, и это придало ей сил.

— Ты умна, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — уважение, смешанное с раздражением. — Но ты не понимаешь одного: я готов на всё. Я создал эту систему, и я могу её разрушить. Не только волной, но и другими способами. Я могу сделать так, чтобы твой город страдал, медленно и мучительно. Я могу стереть Шепоты один за другим, и ты будешь смотреть на это.

Лев шагнул вперёд, и его голос был жёстким, как сталь, как лезвие ножа.

— Ты создал систему, которая уничтожала город. Ты не создатель, ты разрушитель. Мы не будем с тобой торговаться. Мы не отдадим тебе ни камень, ни кулон, ни нашу веру.

Архивариус усмехнулся, но в его усмешке было что-то странное — как будто он ждал этого ответа, как будто он знал, что они скажут именно это.

— Тогда вы оставляете мне выбор, — сказал он, и его голос стал холодным, как лёд. — Я забираю её с собой, и вы не узнаете, где она будет. А через несколько дней волна сотрёт всё, и я не буду останавливаться. Я не могу запустить волну без вас, но я могу запустить другие процессы. Я могу сделать так, чтобы город забыл о вас.

Он щёлкнул пальцами, и из темноты, из-за колонн, вышли двое мужчин в чёрных костюмах, с бесстрастными лицами и пустыми глазами. Они подхватили Наташу под руки, и та закричала, но её крик был приглушён мешком на голове, превращаясь в глухое мычание.

— Нет! — закричала Ева, бросаясь вперёд, забыв о ловушке, забыв об осторожности. Она видела только Наташу, которая билась в руках похитителей, и её сердце разрывалось от боли.

Ева замерла на мгновение, прежде чем броситься к Наташе. Она видела, как Архивариус смотрит на неё с ледяным спокойствием, но в его глазах мелькнула тень, которую она не могла объяснить. Это была не просто злоба — это была боль. Она остановилась на полпути, и её взгляд встретился с его взглядом.

— Ты знаешь, почему я это делаю? — спросил он, и его голос потерял свою механическую гладкость. Он стал почти человеческим. — Ты думаешь, я просто злой учёный, который хочет власти? Но я видел, что делают Шепоты. Я видел, как голос умершего ребёнка довёл мать до безумия. Я видел, как люди сходили с ума, потому что не могли справиться с тем, что слышали. Я выбрал тишину, потому что она милосердие. А ты хочешь вернуть хаос.

Ева смотрела на него, и её сердце билось быстрее. Она слышала, как город говорит с ней, но он не предупреждал её об опасности — он показывал ей правду. Она видела вспышку в сознании Архивариуса: маленькую девочку, которая плакала в углу, закрывая уши, и кричала: «Мама, замолчи! Я не хочу слышать тебя!» И мать, которая не могла замолчать, потому что голос её умершей дочери не давал ей покоя. Архивариус стоял рядом, смотрел на это и ничего не мог сделать. Он был Чтецом, как и она. Но он выбрал тишину.