Развод: Проживу без тебя! (СИ) - Зиночкина Зина - Страница 32

Стас остался стоять на тротуаре. Ноябрьский ветер подхватил один из его галстуков и потащил по грязному асфальту. Он медленно опустился на колени среди рассыпанных вещей, пытаясь собрать какие-то бумаги, но руки его дрожали так сильно, что листы разлетались.

Я вышла из-за колонны.

Я не хотела мести. Я не хотела наслаждаться его падением. Я просто хотела выйти из этого здания и поехать к Артуру. Но мой путь лежал прямо мимо него.

Стас поднял голову. Наши взгляды встретились.

В его глазах я увидела всё: шок, узнавание и ту самую надежду, от которой меня стошнило бы еще неделю назад. Он увидел меня — мою новую стрижку, моё пальто, моё спокойствие. Он увидел женщину, которая больше не пахла хлоркой.

— Варя… — прохрипел он, не поднимаясь с колен. — Варечка… Ты видела? Ты слышала, что эта дрянь несет? Она же… она же ненормальная. Варя, помоги мне. Ты же знаешь, я не вор, это они меня подставили… Давай домой поедем, а? Ты же всегда меня понимала… Варя!

Я остановилась в двух шагах от него. Посмотрела на его рассыпанные вещи, на его красное, испуганное лицо. Я вспомнила, как в прошлую пятницу он отодвигал меня плечом, забирая деньги из жестяной коробки. Вспомнил, как он называл меня «пылью под ногами».

— У тебя изжога, Стас, — тихо сказала я.

Он моргнул, не понимая.

— Что?

— У тебя изжога. Иди в аптеку, купи себе лекарство. И больше никогда не называй моё имя. В твоем рту оно звучит как ложь.

Я сделала шаг, обходя его коробку.

— Варя! Ты не можешь меня так оставить! Я твой муж! — закричал он мне в спину.

Я обернулась. Совсем на секунду.

— Нет, Стас. Мой муж остался в той комнате в общежитии двадцать лет назад. Он грел гвоздики под курткой и умел держать слово. А ты — ты просто тот самый «кладовщик», про которого говорила твоя Муза. И знаешь что? Она права. Ты действительно очень скучный.

Я пошла к стоянке такси. Спина была прямой, как натянутая струна. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, липкий, полный осознания того, что он только что уничтожил единственный настоящий мир в своей жизни ради зеркального отражения, которое его раздавило.

Глава 26 (Стас)

Глава 26 (Стас)

от лица Стаса

Лампочка под потолком, голая и пыльная, раскачивалась на коротком проводе, отбрасывая на стены дерганые, эпилептические тени. В этой комнате пахло так, будто здесь десятилетиями квасили капусту, курили самый дешевый табак и умирали в одиночестве, не дождавшись стакана воды. Желтые обои, изъеденные грибком, пузырились и отслаивались, обнажая серые пласты старых газет — «Правда» за восемьдесят пятый год.

Я сидел на краю кровати. Сетка прогибалась почти до самого пола, впиваясь в бедра холодными металлическими кольцами. Мои туфли — те самые, из мягкой итальянской кожи, за которые я отдал почти половину Вариного «холодильного» фонда — сейчас выглядели здесь как инопланетные артефакты, случайно забытые в склепе. На правом носке виднелось темное пятно — грязь с того самого тротуара у ЖК «Панорама».

Панорама. Мать её за ногу, какая ирония.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыло лицо Леоноры. Искаженное, злое, с этой её идеальной кожей, которая в лучах ноябрьского солнца казалась фарфоровой маской.

«Стареющий кладовщик с плохими зубами».

Слова хлестали меня по лицу до сих пор. У меня внутри всё горело. Изжога, ставшая моей единственной верной спутницей, поднялась до самого горла, обжигая пищевод кислым огнем. Я судорожно нащупал в кармане блистер с таблетками, выдавил последнюю и разжевал её. Меловая безвкусная масса не принесла облегчения.

В коридоре послышались тяжелые шаги и характерное шарканье. Дверь без стука распахнулась, и в комнату ввалился Семёныч — хозяин этого гадюшника, мужик неопределенного возраста в засаленной майке-алкоголичке и семейных трусах, из-под которых торчали худые, покрытые синими венами ноги.

— Слышь, постоялец, — Семёныч икнул, обдав меня густым ароматом перегара и несвежего лука. — Ты там это… в туалете-то сильно не засиживайся. У нас очередь по утрам, жильцы нервные. И свет за собой гаси. Электричество нынче — золото, а ты мне за комнату копейки сунул.

— Я заплатил по вашему тарифу, — процедил я, не открывая глаз. — Уйдите. Мне нужно подумать.

— Ишь ты, мыслитель, — Семёныч хохотнул, почесывая волосатый живот. — В пальто за сто тыщ, а спишь на сетке. Видал я таких. С бабой, небось, повздорил? Или из органов попросили? Ты не горюй, у меня тут вчера один полковник жил, тоже всё в окно смотрел, пока за ним не приехали. Коньячку хочешь? Пятизвездочный, «свойский». Сто грамм — и жизнь как песня.

— Уйдите! — я рявкнул так, что Семёныч вздрогнул и, пробормотав что-то про «недоделанных аристократов», выкатился в коридор.

Я снова остался один.

Как я здесь оказался? Ведь еще неделю назад я был «львом». Я был человеком, который держит судьбу за горло. У меня была Леонора, была перспектива кресла зама, были связи…

Я посмотрел на свои коробки в углу. Те самые, которые Леонора так грациозно вышвырнула на асфальт. Весь мой «новый статус» уместился в три картонки. Галстуки, сорочки, флакон парфюма — всё это сейчас казалось мусором.

— Она меня подставила, — прошептал я в пустоту, сжимая кулаки. — Эта дрянь специально всё подстроила. С дядей своим сговорилась. Им нужен был козел отпущения для налоговой, и они выбрали меня.

Я искренне верил в это. Мозг отказывался принимать правду — то, что я сам, ослепленный запахом её духов и обещаниями власти, подписывал те липовые накладные. Я ведь хотел как лучше. Я хотел соответствовать! Я хотел, чтобы она мной гордилась!

А Варя…

Я вспомнил её взгляд там, во дворе «Панорамы». Она стояла такая спокойная, такая… другая. В этом дурацком медном каре, которое ей, черт возьми, удивительно шло. Она смотрела на меня не с ненавистью, даже не с обидой. В её глазах было… сочувствие? Нет, хуже. Равнодушие. Как будто я был для неё старым, сломанным телевизором, который давно пора вынести на помойку, но руки не доходили.

«У тебя изжога, Стас. Иди в аптеку».

Стерва. Какая же она стала стерва. Раньше она бы уже бегала вокруг меня с грелкой и бульоном. Она бы плакала, она бы кляла Леонору, она бы тащила мои коробки в нашу уютную — мою! — квартиру.

Я встал и подошел к общему крану на кухне, чтобы набрать воды. Кран свистел, плевался ржавчиной и дрожал, словно в лихорадке. Я вспомнил Артура. Этот молчаливый медведь, который теперь ошивается возле моей жены. Это он ей голову вскружил. Это он научил её так нагло смотреть мне в глаза.

Механик. Путеец. Человек, от которого пахнет мазутом. Как она могла променять меня, Станислава Игоревича, на это ископаемое?

Я вернулся в комнату, достал из коробки пачку лапши «Доширак». Другой еды у меня не было. Денег на карте осталось всего пара тысяч — дожить бы до зарплаты, если меня завтра не арестуют прямо на проходной.

Заварив лапшу, я сел за хромоногий стол. Вкус химии и кипятка показался мне омерзительным. В горле встал ком. Перед глазами поплыли Варины щи. Густые, на говяжьей косточке, со сметаной и ржаным хлебом, натертым чесноком. Я вспомнил, как ворчал на неё: «Опять щи, Варя? Слишком жирно, у меня печень тяжелая».

Дурак. Каким же я был дураком.

Я ведь не из-за любви к Леоноре ушел. Я ушел, потому что мне стало тесно. Мне казалось, что Варя со своими занавесками и пирогами — это болото. А Леонора — это океан. Оказалось, что океан — соленый, ледяной и в нем очень легко утонуть, если у тебя нет спасательного жилета. А спасательным жилетом все двадцать лет была Варя.

Она — моя жена. По закону, по совести, по факту. Мы прожили двадцать лет! Я же её знаю как свои пять пальцев. Она не может меня просто так вычеркнуть. Это невозможно. Весь этот её «Ландыш и Корица», эти торты для мэров — это же просто крик о помощи! Она просто хочет мне доказать, что она чего-то стоит. Она хочет, чтобы я оценил её.