Развод: Проживу без тебя! (СИ) - Зиночкина Зина - Страница 25

Она медленно, демонстративно начала наклонять стакан со смузи прямо над верхним ярусом торта. Красная, густая жидкость подступила к самому краю пластика.

— Что ты делаешь? — мой голос был тихим, но в нем звенела сталь.

— Ой, Варечка, у меня так дрожат руки в последнее время… — Леонора сузила глаза. — Наверное, это стресс от того, что твой муж никак не может выселить тебя из нашей будущей квартиры. Помоги мне, подпиши бумаги, и тогда, возможно, я не пролью этот сок.

Я посмотрела на торт, в который вложила всю свою душу и ярость этой ночи. Посмотрела на Леонору. И в этот момент я поняла: она боится. Боится этого торта, этого золота, этой моей новой силы. Потому что этот торт был доказательством того, что я больше не пыль.

Леонора дернула рукой, имитируя случайное падение капли.

— Оп! — выдохнула она, и алая струя смузи устремилась вниз, к безупречно белой поверхности моего шедевра.

Глава 20

Глава 20

Алая струя густого свекольного смузи медленно, словно в замедленной съемке, начала переваливаться через край пластикового стакана. Леонора улыбалась — тонко, торжествующе, предкушая, как ярко-красные кляксы изуродуют белоснежное совершенство моего трехъярусного торта. Один миг, и плод моей бессонной ночи, моей ярости и надежды превратился бы в грязное месиво.

Мои руки, привыкшие за последние дни к килограммам тугого, сопротивляющегося теста и тяжелым противням, сработали быстрее, чем её капризная совесть. Я не закричала. Я не отшатнулась. Я просто шагнула вперед и перехватила её запястье.

Пальцы сомкнулись на тонкой кости Леоноры как стальные тиски. Стакан замер в сантиметре от верхнего яруса. Пара капель сорвалась вниз, но упала не на крем, а на мою ладонь, обжигая кожу холодом и липкостью.

— Пусти! Ты что, с ума сошла, бакалейщица?! — Леонора дернулась, но я только крепче сжала пальцы. Её лицо, до этого сиявшее превосходством, исказилось от неожиданной боли и страха.

— Посмотри вверх, Леонора, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в нем лязгнуло железо, которое я когда-то слышала в голосе Артура. — Видишь тот черный купол? Там камера. Она пишет в высоком разрешении. А вон там, у входа, стоит охрана ТЦ. Через три минуты здесь будет Глеб Борисович и официальный представитель мэрии.

Я чуть сильнее довернула её руку, заставляя стакан выровняться.

— Если хоть одна капля упадет на этот торт, я не буду с тобой судиться. Я просто подожду десять минут, пока приедет телевидение для репортажа, и покажу им запись, как племянница Павла Аркадьевича Сюсина срывает муниципальный заказ из мелкой женской мести. Как думаешь, через сколько секунд после этого твой дядя вышвырнет и тебя, и твоего «льва» на улицу, чтобы спасти остатки своей репутации?

Леонора замерла. Её зрачки расширились, отражая золотистые искры карамельных ландышей на моем торте. Она была хищницей, но мелкой. Она привыкла бить тех, кто не может дать сдачи. Мой отпор стал для неё коротким замыканием.

— Ты мне руку сломаешь, — прошипела она, но напор смузи иссяк.

— Я ломаю твой сценарий, — я разжала пальцы. — Забирай свою жижу и уходи. Ты здесь посторонняя. И охране я сейчас скажу именно это: посторонняя мешает выполнению важного заказа.

Леонора отступила на два шага, потирая покрасневшее запястье. Её лоск мгновенно облупился, обнажив обычную злую девчонку. Она хотела что-то крикнуть, но в этот момент со стороны центрального входа раздались уверенные шаги. Глеб Борисович шел в сопровождении подтянутого мужчины в строгом сером пальто.

— О, Варвара! Добрый день! — голос владельца «Старого Города» разнесся под лестницей, как праздничный гонг. — Позвольте представить: Андрей Петрович, помощник главы города по протоколу. Андрей Петрович, а вот и наш шедевр.

Леонора мгновенно нацепила на лицо маску вежливой скуки, но оставаться под прицелом взглядов таких людей не рискнула. Она развернулась и, цокая шпильками, почти бегом скрылась в галерее бутиков.

Я вытерла руку о салфетку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но внешне оставалась неподвижной.

— Боже мой… — Андрей Петрович подошел к витрине и замер. — Глеб, ты не преувеличивал. Это… это ювелирная работа. Карамельные ландыши? Как живые. И золото… Это выглядит по-настоящему величественно.

— Это и есть ювелирная работа, — Глеб Борисович посмотрел на меня с нескрываемым уважением. Он заметил красные пятна на моей руке и пустой взгляд Леоноры в толпе, но как истинный дипломат не задал ни одного лишнего вопроса. — Варвара Дмитриевна совершила чудо за одну ночь.

Следующий час прошел как в тумане. Приехал специальный фургон-рефрижератор. Торт бережно упаковали. Я подписала акты приемки. Глеб Борисович выложил на прилавок конверт с остатком суммы — там было столько, что у меня на секунду потемнело в глазах. Это была не просто оплата. Это был мой выкуп из рабства.

— Варвара, — Глеб Борисович задержался, когда курьеры уже ушли. — Мой телефон у вас есть. С сегодняшнего дня вы — официальный поставщик десертов для наших вип-залов. И не только наших. Фото этого торта уже в чате рестораторов города. Готовьтесь, у вас будет очень мало времени на сон.

Когда они ушли, в ТЦ стало непривычно тихо, хотя вокруг вовсю кипела жизнь. Я стояла на своих трех квадратных метрах, за пустым прилавком, который всё еще пах свежим буком и лаком, и вдруг поняла, что у меня трясутся колени.

Я опустилась на стул. Достала из кармана конверт. Пересчитала. Шестьдесят тысяч. Вместе с первой выплатой и вчерашним заработком у меня на руках было почти восемьдесят тысяч рублей. За несколько дней я заработала то, на что в «Эконом-Корзине» ушло бы полгода жизни.

Телефон завибрировал. Вика.

— Варя! Ты жива? Мне Ленка из «Корзины» написала, что Сюсина туда заезжала, вся в пене, требовала твой адрес у Петровны!

— Она была здесь, Вик. Пыталась залить торт свеклой.

— Что?! Да я её…

— Успокойся, — я невольно улыбнулась. — Она ушла. Торт уехал к мэру. Глеб Борисович в восторге.

— Моя ты девочка! — Вика закричала в трубку так, что я отстранила телефон от уха. — Слушай сюда. Шампанское отменяется, переходим к тяжелой артиллерии. Я нашла нам адвоката. Его зовут Семен Михайлович, он из тех, кто завтракает акулами. У него завтра суд в Сосновке по другому делу, но он готов принять нас сегодня в семь вечера. Я уже всё подготовила.

— Что «всё», Вик?

— Компромат, дорогая. Помнишь мою клиентку из бухгалтерии мебельной базы? Так вот, она очень не любит Сюсиных. И она нашла интересные накладные на те самые стройматериалы, которыми Стас якобы «реконструировал» твою дачу. Жду тебя у памятника Ленину в шесть сорок. Не опаздывай!

В семь вечера мы входили в здание старой постройки с тяжелыми дубовыми дверями. В кабинете Семена Михайловича пахло хорошим табаком, старой бумагой и уверенностью. Сам адвокат — сухощавый мужчина с глазами-сверлами — даже не предложил нам присесть, пока не дочитал иск Стаса.

— «Капитальная реконструкция», значит? — он хмыкнул, откладывая бумаги. — Ваш муж, Варвара Дмитриевна, либо очень глуп, либо слишком самоуверен. Он приложил к иску чеки на окна и кровлю, датированные прошлым августом. А вот выписка, которую принесла ваша подруга, — он постучал пальцем по папке Вики. — В это же время на мебельной базе была списана партия «некондиционного пластика и кровельного железа» именно на те суммы, что указаны в чеках. И отгружена она была на адрес… пентхауса Леоноры Сюсиной.

Я замерла.

— То есть… он просто подделал документы?

— Он использовал отчетность базы, чтобы создать видимость вложений в вашу дачу, а материалы ушли на отделку гнездышка его любовницы, — Семен Михайлович тонко улыбнулся. — Это не просто гражданский спор. Это мошенничество и служебный подлог. Если мы дадим этому ход, ваш Станислав Игоревич сменит кожаное кресло зама на казенную табуретку.

— Я не хочу сажать его, — тихо сказала я. — Я хочу, чтобы он оставил меня и Сосновку в покое.