Крот Курской дуги (СИ) - Громов Денис - Страница 44

Он перевёл взгляд на меня.

- Двадцать восемь, Ковалёв. Вы эту цифру два дня считали и вывели её на бумагу. А она у меня в сейфе лежала с первого числа, и я на неё каждый день глядел, и мне в голову не пришло, что из неё можно что-нибудь сделать.

Он поправил фуражку.

- Вот поэтому и отнесу. Из корысти. Чтоб больше от руки не переписывать.

- Товарищ старший лейтенант.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

- Что?

- А ежели её всё-таки положат в дело? Как объяснение по факту потерь, как Зотов говорит?

Крутов застегнул шинель.

- Положат, - согласился он. - Скорее всего, положат. Я вам, Ковалёв, шансов много не дам.

- Тогда зачем нести?

- А затем, что бумага в деле - это не то же, что бумага в кармане, - он поглядел на меня. - Бумага в кармане мертвая. А бумага в деле лежит и ждёт.

- Чего ждёт?

- Человека, - обронил особист. - Который её найдёт и которому она понадобится. Может, через месяц. Может, через год.

Он поправил фуражку.

- У меня в сейфе, Ковалёв, за два года набралось таких бумаг штук сорок. И из них две выстрелили. Одна через полгода, вторая через год с лишним.

- А остальные тридцать восемь?

- А остальные лежат.

Он повернулся уходить.

И, уже отойдя шагов на пять, остановился.

- Ковалёв.

- Я.

Он стоял ко мне вполоборота, и лица я в темноте не видел.

- Я в июне запрос послал. В Елец. В горвоенкомат и в райотдел.

У меня в груди стало очень тихо.

- Обычная проверка, - обронил Крутов. - Я их на всех новых посылаю, это не про вас лично.

- Понимаю.

- Ответ пришёл вчера утром. С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.

Глава 15

- Ответ пришёл вчера утром, - повторил Крутов. - С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.

Он повернулся ко мне и сделал два шага обратно.

Я стоял и не двигался.

Странно, но страшно мне не было.

Я потом много раз это вспоминал и не мог объяснить. Наверное, потому, что я к тому моменту уже пятый день жил с восемью сантиметрами вместо четырёх, и на этом фоне всё остальное было не так важно.

- Слушаю.

Крутов достал из планшета конверт. Не тот свёрток, что я ему отдал - другой, поменьше и с треугольным штемпелем.

- Ковалёв Пётр Никифорович, - прочёл он. - Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Село Каменка Елецкого района. Мать - Ковалёва Мария Тимофеевна, сорока двух лет, колхозница. Сестра - Анна, пятнадцати лет. Отец погиб в сентябре сорок первого под Ельней.

Он поднял глаза.

- Всё сходится.

Я молчал.

- Абсолютно всё, - продолжал Крутов. - Год, месяц, деревня, семья, призыв, номер команды, дата отправки в запасной полк. Ни одного расхождения.

- Значит, всё в порядке.

- Нет, - обронил он.

Он вытащил из конверта сложенный вчетверо листок.

- Тут вот ещё что было. Кроме справки. Военкомат по своей инициативе приложил характеристику из школы - так иногда делают, когда запрос идёт по линии проверки.

Он развернул листок.

- Читаю. «Ковалёв Пётр обучался в Каменской неполной средней школе, окончил четыре класса. К дальнейшему обучению не приступил по семейным обстоятельствам».

Пауза.

- Четыре, - обронил особист. - Не семь. Четыре класса.

Он перевернул листок.

- Дальше приписка от руки. Учительница. «Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».

Он аккуратно сложил листок обратно.

И достал из планшета вторую бумагу.

Восьмую страницу моей докладной. Ту, где Мишкиным почерком стояли две таблицы и подчёркнутая двумя линиями строка: две тысячи четыреста и сто девяносто.

Крутов держал в одной руке школьную характеристику, в другой - эту страницу.

И смотрел на меня.

Мы стояли так, я думаю, секунд двадцать.

За полуторкой ругался Хлыстов на кого-то из новых. Где-то далеко, за лесом, работала артиллерия - уже наша, уже на запад.

- Я не буду вас спрашивать, - обронил Крутов.

- Почему?

- Потому что вы соврёте.

Он сказал это без осуждения, как констатируют погоду.

- Вы соврёте складно, я не поверю, и мы оба потратим время, которого у нас нет, потому что в шесть утра батальон уходит вперёд.

Он убрал обе бумаги в планшет.

- Я закрыл проверку, - прибавил он. - Сегодня утром. Написал: сведения подтверждены, расхождений не выявлено.

- Товарищ старший лейтенант...

- Я не договорил.

Он застегнул планшет.

- Я закрыл проверку. Но папку не выброшу.

Он поглядел на меня спокойно и очень внимательно.

- Ковалёв, я не знаю, кто вы. И, скажу честно, не уверен, что хочу знать. Я знаю другое: за два месяца вы вытащили с поля Кондратенко, нашли фугас под дорогой, по которой должен был пройти гаубичный полк, взяли за руку разведку на чужом проходе и написали бумагу, из-за которой я, старший лейтенант госбезопасности, полезу через голову комбата.

Он поправил ремень.

- Этого мне на сегодня достаточно.

- А потом?

- А потом война кончится, - обронил Крутов. - И тогда, ежели мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.

Он повернулся и хотел было уйти, но я его окликнул.

- Товарищ старший лейтенант.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

- Что?

- Спасибо.

Крутов остановился.

- Не за что, - отозвался он. - И вот ещё.

Он полез в карман гимнастёрки и достал третий конверт - маленький, серый, самодельный, из тетрадного листа, сложенного треугольником.

- Это вам. Пришло вместе с ответом, отдельным пакетом.

Я взял.

- От сестры, - пояснил он. - Она в военкомат ходила, спрашивала про брата. Ей сказали, что был запрос, и она попросила приложить.

Он ушёл.

***

Письмо я прочёл в кузове, при свете лампы-гильзы, когда полуторка уже стояла загруженная и все спали.

Почерк был детский, круглый, с сильным нажимом. Строчки шли под уклон.

«Здравствуй дорогой брат Петя.

Пишет тебе твоя сестра Нюра. Мы получили от тебя одно письмо в мае и больше ничего.

Мама очень плачет и ходит на почту каждый день, и там уже смеются. Тётя Валя с почты говорит: Мария, ты хоть через день ходи. А мама говорит: я не могу через день.

Петя мы живы. Корову свели в январе но нам оставили тёлку. Мама работает в колхозе на прополке. Я хожу тоже, мне уже пятнадцать лет и я работаю как большая, мне трудодни пишут.

Петя ты помнишь Кольку Сычёва с нашей улицы. Он пришёл без руки. Мама говорит слава богу что пришёл. А тётя Настя его мать плачет и говорит зачем такой.

Петя я тебя очень прошу пиши хоть строчку. Хоть одну строчку. Нам не надо длинного. Напиши только что живой и мы будем знать.

Ещё пишу тебе тайно от мамы. Мама ночью встаёт и сидит у окна. Она думает что я сплю а я не сплю. Она сидит и ничего не делает просто сидит. Один раз я встала и спросила мама ты чего. А она сказала иди спи.

Петя пиши пожалуйста.

Твоя сестра Анна Ковалёва».

Я сидел в кузове, среди ящиков, с этим листком в руках.

За два с половиной месяца в этой жизни я успел привыкнуть ко многому.

К телу, которое было не моё. К фамилии, на которую отзывался. К девятнадцати годам, к обмоткам, к тому, что меня называют Петькой.

Я даже к фотографии в кармане привык - она была для меня просто картинкой, деталью обстановки, доказательством легенды.

А тут была живая девчонка пятнадцати лет, которая работала на прополке и не спала ночами, потому что мать сидела у окна.

И у этой девчонки был брат.

А брата не было.

Брат погиб - я не знаю когда. Возможно четырнадцатого июня утром, во время того обстрела, - и вместо него в его теле сидел тридцатичетырёхлетний мужик из другого времени, и этот мужик собирался сейчас взять чужую ручку и написать чужой матери, что он живой.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я просидел час.

Потом достал бумагу.

«Здравствуйте мама и Нюра.

Живой. Здоров. Кормят хорошо.

Служу в сапёрных частях, дело моё спокойное, в атаки не ходим.