Крот Курской дуги (СИ) - Громов Денис - Страница 35

- Гаврилыч, - окликнул Гриша. - А ты чего пересчитываешь? Мы ж тут все рядом.

- А того, - ответил Прокудин, скручивая самокрутку трясущимися пальцами. - Что я в сорок первом под Орлом так же сидел. И там нас в яме девять человек было. И как кончилось, я вылез и говорю: ну, ребята. А мне отвечают четверо.

Он лизнул край бумажки.

- С тех и считаю. Каждый раз.

Никто ничего не ответил.

А я в тот момент подумал, что за месяц не спросил ни у кого из них, где они были в сорок первом.

***

Позвали через двадцать минут.

Прибежал посыльный - весь белый, с ссадиной через полщеки, - и заорал в траншею:

- Первый взвод! К дороге! Бегом!

У дороги стояли две полуторки.

Возле них - Бабичев без пилотки, с забинтованной левой кистью, и незнакомый капитан из штаба батальона.

Бабичев кричал, потому что говорить было нельзя, не слышно:

- Слушать! Формируется подвижный отряд заграждения! Три отделения! Задача - по вызову выдвигаться в район прорыва и минировать перед танками! Мины в кузове! Старший - старшина Панкратов!

Кто-то из строя спросил, что значит «перед танками».

Бабичев поглядел на него.

- Это значит, - ответил он, - что ставить будем не ночью и не по шнуру.

Витюха оказался рядом со мной в строю и толкнул локтем.

- Ковалёв.

- Ну?

- Ты знаешь, чего такое «минировать перед танками»?

- Догадываюсь.

- Не догадываешься, - он сплюнул. - Я это в мае под Малоархангельском видал, издали. Оно так: танк идёт, а ты у него на пути ставишь. Он тебя видит, ты его видишь. И вся хитрость в том, чтоб ты успел поставить и отползти раньше, чем он до тебя доедет.

- А ежели не успеешь?

- А ежели не успеешь - тебя переедут, - обронил Витюха буднично. - Оно, знаешь, не больно. Оно быстро.

Он помолчал.

- Ты, ежели чего, Соловьёва-то не бери.

- Возьму.

- Дык он же мальчишка!

- Он лучший, кто у меня есть.

Хлыстов пожевал губами.

- Ну, тебе виднее, - заключил он. - Ты только это... ты его вперёд себя не пускай.

Мы грузились восемь минут.

Ящики в кузов, щупы, лопаты, две кошки, моток шнура. Прохоров залез последним, прижимая свою тетрадь к груди обеими руками, - и я вдруг рассвирепел.

- Прохоров! Тетрадь оставь!

- Товарищ командир отделения...

- Оставь, я сказал! Отдай Матвею Кузьмичу на кухню, пусть в котёл спрячет!

- Дык она ж...

- Миша, - я взял его за плечо. - Ежели тебя сегодня зацепит, она с тобой пропадёт. А ежели она останется - по ней ещё десять лет работать будут.

Он побледнел, кивнул и побежал.

Вернулся через три минуты, уже без тетради, и всю дорогу сидел, вцепившись в борт, и глядел в одну точку.

Панкратов рядом обронил:

- Правильно.

- Что правильно?

- Что отобрал. Ему нынче не до бумажки будет.

***

Первый вызов пришёл в восемь.

Полуторка шла по разбитой полевой дороге, и я стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел вперёд.

То, что я видел, не укладывалось в голове.

Слева, километрах в двух, горела деревня. Не дома - вся деревня, целиком, чёрным столбом до самого неба, и столб этот не рассеивался, а стоял.

Над нами, довольно низко, шли самолёты. Много. Шли на восток спокойно, строем, и я сперва подумал, что наши, а потом разглядел жёлтые концы плоскостей.

Впереди, за гребнем, било и било.

И по обочинам, навстречу нам, шли люди.

Немного - не толпа, не бегство. Шли по одному и по двое. Раненые, перевязанные чем попало. Один без гимнастёрки, в одной нижней рубахе, вёл под руку другого. Кто-то сидел у обочины и просто сидел, глядя себе под ноги.

Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго - не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.

- Слышь! - заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. - Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём - заберём!

Боец не обернулся.

- Дык он же не дотащит! - Фрол повернулся к нам. - Тут до санбата шесть вёрст!

- Дотащит, - обронил Прокудин, не глядя.

- Дык шесть вёрст!

- Дотащит, - повторил печник. - Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт - так всё одно донесёт, только уж не в санбат.

Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.

- Гриша.

- А? Чего?

- Ты на них не смотри, слышишь.

- А куда смотреть?

- На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.

Он кивнул.

Через минуту спросил:

- Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.

- Держат.

Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал - ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.

Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».

Остановились у балки, за низким гребнем.

Дальше дороги не было - дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.

Из балки вылез майор - не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.

- Сапёры?

- Сапёры, - отозвался Панкратов. - Отряд заграждения.

- Слава те господи, - выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. - Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.

Он потащил его на гребень.

Мы полезли за ними - я, Хлыстов, Гурьев.

С гребня было видно.

Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней - наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.

А в ложбине стояли танки.

Стояли - не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.

- Стоят? - переспросил Панкратов.

- На минах встали, - отозвался майор. - На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.

- Так и хорошо!

- Хорошо, - согласился майор. - Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.

Он показал.

Левее, где ложбина сужалась, шла тропа - старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.

Танк по ней шёл.

Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.

- Пройдёт, - обронил майор. - Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового - два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.

Панкратов смотрел на межу.

- Далеко, - обронил он.

- Четыреста метров, - отозвался майор. - По открытому.

- Простреливается?

- Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.

Старшина повернулся ко мне.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.

- Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.

- Хватит двадцати.

- Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.

- Кого возьмёшь?

Я оглянулся.

Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.

Я очень хорошо помню эту секунду.

Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.

В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.

- Юсупов, - выговорил я. - Соловьёв. Прокудин.

Они встали.

Все трое - одновременно, без единого слова.

- Гаврилыч - старший над переноской. Тагир - тащишь два ящика. Гриша - со мной.