Крот Курской дуги (СИ) - Громов Денис - Страница 26

Он вытер лицо рукавом, размазав золу.

- А оно вон как выходит. Оно, стало быть, не в руке дело.

- А в чём? - тихо спросил Прохоров.

- А в том, - Прокудин повернулся к нему. - В том, парень, что я нынче пять дней подряд ходил и не находил. И не потому, что не умею. А потому, что решил, будто там быть не может.

Он поднялся, отряхнул зад от золы.

- Вот это, ребята, и есть главное, - заключил он. - Не «где может лежать», а «где я решил, что не может».

Я стоял и слушал.

И понимал, что за пять дней старый печник дошёл своим умом до того, что я собирался объяснять им месяц, - и объяснил это гораздо лучше, чем объяснил бы я.

- Гаврилыч, - окликнул Фрол с края полосы. - А ежели у него везде так? Ежели он завсегда туда кладёт, куда мы не полезем?

- А не бывает завсегда, - отозвался Прокудин, обтирая руки. - Ежели б он завсегда так делал, мы б через месяц привыкли и стали бы лазать именно туда. И он бы это знал и стал бы класть обратно на видное.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

- Товарищ командир отделения. Я верно говорю?

- Верно, Иван Гаврилыч.

- Стало быть, оно как? - не понял Фрол. - Стало быть, гадай не гадай?

- Стало быть, гляди в оба, - отрезал печник. - И не решай наперёд.

Он подошёл ко мне, держа найденную коробку в ладонях, будто птицу.

- Товарищ командир отделения, а вы её мне отдайте.

- Зачем?

- Дык на память, - смутился он. - Я её домой отвезу, когда война кончится. И детям покажу.

- Она ж пустая.

- Так и хорошо, что пустая, - обронил Прокудин. - Я ж не мину везти буду. Я, ежели хотите знать, дурость свою повезу. Чтоб глядеть на неё и помнить.

Я отдал.

Он завернул её в тряпицу, сунул за пазуху и потом всё лето таскал с собой, и я это точно знаю, потому что в августе видел эту коробку в его вещмешке.

С Гришей вышло отдельно.

Он выучился быстрее всех - за три дня, и выучился так, как учатся редкие люди: не головой, а руками. Я показал один раз, он поглядел, кивнул и сделал.

А на четвёртый день я застал его за тем, что он работал с закрытыми глазами.

- Ты чего это?

- А я слушаю, - объяснил он.

- Чего слушаешь?

- Ну как земля идёт. Она ж по-разному шуршит, Петь. Где песок - одно, где глина - другое, где корешок попадётся - третье, а где пусто - оно вовсе не шуршит, оно проваливается. Я, ежели гляжу, то не слышу. А ежели не гляжу - слышу.

Я сел рядом с ним прямо на песок.

- Повтори, чего сказал.

Он смутился и повторил, запинаясь и уже не так складно.

- Гриша.

- А?

- Ты вот это самое покажи ливенским.

- Дык чего показывать-то? Я ж ничего не делаю, я просто слушаю.

- Вот это и покажи.

Он показал.

Ливенские смотрели на него как на юродивого, а потом Кузьма - самый молчаливый попробовал сам и через полчаса нашёл на две штуки больше обычного.

К концу второй недели через карьер прошли сорок два человека.

Половина роты.

А по ночам мы продолжали ставить.

Каждую ночь, все две недели, по четыреста штук на отделение, и норма с двадцать пятого поднялась на треть - стало пятьсот тридцать.

И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит.

Потому что четыреста мы делали к трём сорока, а пятьсот тридцать стали делать к четырём с четвертью - то есть прибавили полчаса, а не полторы.

Прокудин копал уже с ливенскими на равных, и они втроём выдавали лунки быстрее, чем я успевал ставить. К десятому дню я перестал успевать за ними и поставил вторым ставящим Гришу, а сам взял на себя проверку.

Тагир таскал по два ящика зараз, а однажды принёс три, после чего я запретил, потому что он споткнулся о корень и еле устоял.

- Юсупов, я тебе сказал: два.

- Два далеко.

- Что «два далеко»?

- Два раза ходить далеко, - объяснил Тагир и, кажется, произнёс этим самую длинную свою фразу за месяц.

Прохоров вёл бумагу.

Он завёл это себе сам, я не просил. Общую тетрадь, выпрошенную у писаря за две пайки сахара, и стал переписывать в неё начисто всё, что чертил ночью на клочках. Аккуратно, чернилами, с датами, с номерами полей и с оглавлением на первой странице.

- Миша, а зачем оглавление?

- Дык чтоб искать, - удивился он вопросу. - У меня уже одиннадцать полей. Ежели их не оглавить, я через месяц сам не найду.

- Через месяц.

- Ну да, - он поправил очки. - Я так думаю, товарищ командир отделения, что месяца через полтора у меня их штук сорок будет. И вот тогда без оглавления никак.

Я посмотрел на этого мальчишку в очках с проволочкой и вдруг очень отчётливо понял, что через полтора месяца у него их и правда будет сорок и что он их все сохранит.

***

Панкратов пришёл на карьер один раз.

Пришёл на девятый день, вечером, когда все уже расходились. Постоял на краю, поглядел на полосу с колышками, на плащ-палатку, натянутую Фролом, на разровненный песок.

Потом спустился, прошёл полосу до конца и обратно, разглядывая внимательно ее разглядывая.

- Двадцать у тебя тут?

- Двадцать, Ерофей Ильич. Я сам закапывал, третьего дня.

- Ага, - он поглядел на песок, потом на меня. - А ну отвернись, Ковалёв, и не подглядывай.

Я отвернулся.

Он повозился минуты три, потом велел:

- Гляди.

Я поглядел на полосу.

Она выглядела ровно так же.

- Прошу, - обронил старшина и сел на песок, скрестив ноги. - Двадцать одна теперь.

Я прошёл полосу.

Нашёл двадцать своих - я их знал наизусть, я их сам закапывал, - и не нашёл двадцать первую.

Прошёл второй раз.

Не нашёл.

На третий раз я лёг на живот у самого края и стал глядеть вдоль, против низкого вечернего солнца, - и увидел.

Она лежала не в полосе.

Она лежала в сорока сантиметрах за колышком, обозначавшим край, - то есть за границей, куда я не смотрел, потому что там, по условию, ничего быть не могло.

Я выкопал её и принёс.

Панкратов сидел на песке и грыз травинку.

- Двадцать восемь минут, - доложил я, кладя перед ним находку. - И два раза прошёл впустую.

- Долго.

- А почему долго?

Я сел рядом.

- Потому что я решил, что за колышком не бывает.

- Вот, - обронил старшина и выплюнул травинку. - Вот, Ковалёв. Гаврилыч твой это на пятый день понял, а ты, стало быть, на девятый.

- Ерофей Ильич, вы её нарочно за колышек положили?

- А то как же, - он поднялся, кряхтя. - Ты, парень, хорошее дело затеял. Только ты гляди, чтоб оно у тебя в фокус не превратилось. Оно ж как: покамест ты их учишь - они умнеют. А как ты сам решишь, что всё знаешь, так они у тебя и остановятся, потому что дальше учителя не пойдут.

Он полез наверх по осыпи, цепляясь за корни.

- Ты, - бросил он сверху. - Ты себе завтра сам полосу разметь и не гляди, кто чего в неё положит. Пущай Соловьёв кладёт. Он хитрый.

***

Витюха пришёл на девятый день.

Пришёл один, под вечер, когда все уже разошлись, а я сидел на краю карьера и правил разметку огрызком карандаша.

Постоял за спиной, посопел.

- Слышь, Ковалёв. А меня возьмёшь?

Я обернулся.

Он стоял, глядя в сторону, и вертел в пальцах травинку.

- Тебе-то зачем? - спросил я. - Ты полтора года в сапёрах. Ты меня всему этому раньше учить должен был.

- Затем, - выговорил он. - Что я полтора года в сапёрах и не знал, что вот эту, - он ткнул носком сапога в песок, - по траве видать. Полтора года, Ковалёв. Я думал, её только щупом.

Он сел рядом, свесив ноги в карьер.

Долго молчал.

- Мне Сашка Черных знаешь чего перед выходом говорил? - обронил он наконец. - Мы с ним у повозки стояли, я ему махорки отсыпал. Он и говорит: «Витёк, авось пронесёт».

Он выбросил травинку.

- Не пронесло.

Я молчал.

- Я его матери письмо написал, - прибавил Витюха. - Три дня писал. Всё думал, чего написать, чтоб не соврать и чтоб она не убилась.

- И чего написал?

- Написал, что он герой и что мы за него отомстим, - он сплюнул. - Соврал, стало быть. Он не герой. Он просто пошёл, куда велели, и там остался.