Сталинград (СИ) - Смолин Павел - Страница 50

— Назад!

Мы отвалились от стены. Автомат прошил доски из соседней комнаты. Щепа ударила Тюрину в лицо. Он моргнул, дождался конца очереди и снова вставил лопатку — ниже.

На этот раз доска вышла вместе с двумя гвоздями. За ней открылся чёрный канал стояка. С другой стороны по кирпичу дважды стукнули.

Тюрин ответил рукоятью: два коротких, один длинный.

— Ерёмин? — позвал я вполголоса.

— А кто ж ещё, — пришло из стены.

— Где немцы?

— Двое в кухне. Один в коридоре. На лестнице не мои.

— Вскрывай к нам. Коридор держи. Кабаков с тобой.

— Понял.

Кирпич с той стороны заскрёб по кирпичу. Ерёмин разбирал свою стенку тихо, руками. Тюрин снял вторую доску и расширил проём лопаткой. Штукатурка сыпалась ему за ворот, он не отвлекался.

Я перезарядил левый ствол. Синицын подал патрон без команды. В ящике осталось сорок пять — он успел пересчитать.

— Дуров, лестница. Бартош — подвал. Длинного сюда.

Очкастый пополз к окну. Через минуту длинношинельный ввалился внутрь ногами вперёд. Поставил винтовку, отполз от проёма и только потом поднялся.

— Со мной, — сказал я. — Делаешь ровно что делал во второй раз.

— Понял.

Тюрин вынул последний кирпич. Проём получился шириной в плечи и высотой чуть ниже пояса. За ним была кухня соседней квартиры: перевёрнутый стол, печь, полоска света из коридора.

Я вошёл первым и сразу шагнул в сторону. Немец стоял у двери спиной, стрелял через коридор в ерёминскую комнату. На звук за спиной он начал разворачиваться.

Левый ствол.

Выстрел сложил его на пороге. Я ушёл за печь. Второй немец вынырнул из-за стола и ударил из карабина почти в упор. Пуля сбила край кирпича возле щеки.

Правый ствол.

Его отбросило на стол. Стол опрокинулся окончательно.

Обрез снова пустой.

В коридоре появился третий — тот, про которого говорил Ерёмин. Я успел только переломить ружьё.

Тюрин просунулся в проём и выстрелил из винтовки у меня над плечом. В тесной кухне грохотнуло не слабее обреза. Немец дёрнулся назад, зажал живот и сел у стены.

Из соседней комнаты вышел Ерёмин с ломом. За ним Кабаков, усатый и ещё один новичок. Кабаков увидел сидящего, перехватил винтовку.

— Живой?

Немец потянулся к ремню.

Кабаков ударил штыком. Один раз.

— Был, — ответил Ерёмин.

Сверху снова дал автомат. Стрелял вниз по лестничному маршу, отрезая Митьку с Грачёвым. Пули ударили в площадку и срикошетили в коридор. Усатый втянул напарника обратно в комнату до того, как я приказал.

Я вставил два патрона. Синицын, оставшийся у пролома, поднял пять пальцев: столько патронов мы уже вынули из нового ящика.

На лестнице было двое. Один с автоматом лежал за поворотом марша. Второй держал площадку из квартиры напротив. Подняться снизу — поставить голову между двумя стволами.

Митька наверху что-то крикнул.

— Не слышу! — ответил я.

Он повторил громче:

— У окна ещё один! На улицу смотрит!

Дуров ушёл через подвал наружу. Через несколько секунд снаружи хлопнула его винтовка. На втором этаже разбилось стекло. Митька заорал:

— Нет у окна!

Остались двое на площадке.

— Ерёмин, с Кабаковым через коридор. До угла и лечь. Тюрин за мной. Длинный — последний. В проёме не останавливаться.

Я показал усатому на новичков.

— Держишь этих и подвал.

Он кивнул один раз.

Ерёмин бросил в лестничную клетку кирпич. Автомат дал очередь на звук. Пока автоматчик вёл очередь по пустому месту, Кабаков пересёк коридор и лёг у нижней ступени. Ерёмин — за ним.

Я вошёл в комнату напротив лестницы. Дверь открывалась внутрь, петли справа. Встал слева от проёма. Тюрин прижался к стене за мной.

— Митька! — крикнул я. — На три!

— Давно жду!

— Раз!

Наверху заскребло дерево: Грачёв двигал что-то тяжёлое.

— Два!

Автоматчик перевёл ствол вверх.

— Три!

Мы ударили с двух сторон. Митька сверху бросил пустой патронный ящик; тот загремел по ступеням. Автоматчик выпустил в него очередь. Кабаков высунул винтовку из-за нижнего угла и выстрелил. Немец осел на марше, автомат покатился вниз.

Второй выскочил из квартиры на площадку и увидел меня. Я выстрелил из левого ствола. С восьми шагов заряд взял его боком, развернул, но не свалил. Он удержался за перила и поднял пистолет.

Длинношинельный вошёл следом, сразу ушёл от двери влево и выстрелил из-за косяка. Немец упал поперёк площадки.

Сверху показался Митька. Лицо белое от штукатурки, зубы целы.

— Свои?

— Уже да.

Грачёв сидел у стены с винтовкой и своей папкой за пазухой. Рядом лежал новичок. Живой: оглушён гранатой, из уха текла кровь.

Снаружи свистнули. По двору пробежали сапоги. Дуров выстрелил один раз, потом второй. Ответная очередь прошила окна первого этажа и ушла к оврагу.

— Не гнаться! — крикнул я. — По местам! Второй заход будет с гранатами!

Мы разошлись по окнам и лестнице. Кабаков сел у нижнего марша, Тюрин лёг в коридоре за винтовкой, я держал площадку. Гранаты не прилетели.

Из двора автомат прошёлся по окнам первого этажа. Осыпалась штукатурка. Второй ответил от яблони. Дуров вернулся к подвальному окну и один раз выстрелил; второго патрона не потратил.

После третьего свистка автоматы замолчали. По двору прошли две пары сапог, обратно к третьей линии; между ними по земле шаркали каблуки. Тюрин начал подниматься. Я положил ладонь ему на плечо.

Ждали, пока шаги не ушли за дома и не слились со стрельбой у завода. Только тогда посчитали своих.

Пятнадцать вместе со мной. У одного новичка осколок распорол рукав и кожу на плече, другого оглушило. Остальные целы. Длинношинельный стоял у стены и смотрел на площадку, где лежал убитый им немец.

— Второй раз, — сказал ему Митька.

— Чего?

— В дверях не остался. Второй раз считается.

Длинношинельный сел на ступень. Руки у него задрожали только теперь.

Я переломил обрез, вынул неизрасходованный патрон из правого ствола и положил обратно в зелёный ящик.

Синицын принёс из подвала тетрадку и раскрыл на крышке. Записал приход: сорок восемь патронов от стрелка ВОХР Копылова, по расписке. Ниже — расход: шесть.

— Основание? — спросил он.

Я показал на лестницу.

Синицын посмотрел туда, потом вывел в тетрадке: «Уважительное».

Остаток сошёлся: пятьдесят девять. Синицын пересчитал дважды и закрыл ящик.

К концу месяца грачёвское представление вернули: требовалось подтвердить авторство схем. Подписи на копиях не было — я сам велел Грачёву её не ставить. Знание должно быть безымянным.

— Юр, твоё представление вернули на уточнение. Подтверждения нет.

Грачёв поправил очки.

— Так и правильно. Схема — она общая. Её вон Ерёмин крестами размечал, а Гаврилов про землю уточнял.

Он посмотрел на наградной лист, потом достал свою чистовую копию, вывел в верхнем углу: «сост. Ю. Грачёв» — и аккуратно, дважды, зачеркнул. Копию убрал, наградной лист отдал мне.

— Пусть так ходят, лишь бы польза была.

Медали привезли в тот же день, вместе с фуражом и почтой.

Вручали в подвале, без строя. Приехал немолодой майор из штаба полка, вынул из портфеля приказ Военного совета армии и коробочки. Читал фамилию, звание и награду, жал руку. Перед Тюриным задрал голову:

— Ну и здоровый ты.

— Немцы тоже удивляются, — сказал Митька из-за его плеча. — Недолго.

Майор перевёл взгляд на него.

— Этот к награде прилагается?

— Это наказание, товарищ майор, — ответил Тюрин.

Через двадцать минут майор уехал: в тот вечер у него оставалось ещё три подразделения.

«За отвагу» получили Тюрин, Митька и Дуров. «За боевые заслуги» — Ерёмин и Синицын. Полещук был в том же приказе, посмертно. Мне пришла «Отвага» за школу — сентябрьская, запоздавшая больше чем на месяц. На Гаврилова и Пашку-большого ничего не пришло — ни наград, ни отказа.

До Полещука майор дошёл последним. Прочитал фамилию, звание, слово «посмертно», отложил коробочки и протянул Карасёву выписку из приказа. Карасёв передал её Синицыну. Тот сложил лист вчетверо, отнёс в угол, где стоял короб с инструментом, и убрал внутрь, под паяльник.