Сталинград (СИ) - Смолин Павел - Страница 33

Наши мины лежали в дальнем штабеле. Взрыватели к ним привезли отдельно, в небольших ящиках, и поставили через проход. Рядом громоздились цинки, сухари, катушки провода, санитарные тюки. Всё, что успели снять с парома, складывали там, где находилось место.

Если смотреть от воды, переправа укладывалась в три полосы: мостки слева, штабеля по центру, разбитый лодочный сарай ниже по течению. Между ними — открытый песок. Днём по нему никто бы не пошёл. Ночью по нему, значит, пойдут обязательно.

Мы пристроились у мин. Митька сел на ящик и тут же вскочил, прочитав надпись.

— Они же не рванут?

— Если будешь сидеть спокойно — не рванут.

Он отошёл на два шага и сел на сухари.

— Эти точно не рванут?

— Сухари — нет. Разве что зубы сломаешь.

Первый разрыв со свистом лёг в воду. Столб поднялся выше причальной будки и рухнул на берег тяжёлым дождём. Старшина погасил фонарь. На мостках кто-то выругался, но затор не сдвинулся.

Второй снаряд ударил выше, в откос. Посыпались камни.

Третий пришёл в край штабеля.

Ударило воздухом и поставило на колено, ладонью в песок. Справа занялось дерево — сначала один ящик, потом сразу три. Огонь побежал по сухим щелям между досками. Ветер был от воды, и пламя потянуло в нашу сторону.

Мины лежали через десять шагов.

— Тюрин, Ерёмин — со мной! Горящее в воду! Синицын, мостки очистить! Всех с носилками наверх, с ящиками вниз! Митька!

— Тут!

— Встань на откосе. Что Синицын кричит, повторяй.

Митька побежал выполнять приказ, к которому его вела вся его жизнь.

Мы врезались в штабель посередине. Нужно было разорвать его до того, как огонь доберётся до мин. Я потянул верхний ящик, Ерёмин ударил меня по руке.

— Снизу бери. Верх сейчас на тебя сядет.

Он подцепил нижнюю доску ломом. Ящик просел, вылез на треть, и мы выволокли его вдвоём. Тюрин уже нёс к воде горящий тюк, прижав к груди. Рукавицы дымились. Он сбросил тюк с берега, вернулся и взял следующий.

Снова ударило в воду. Я досчитал до сорока. Новый залп лёг вдоль откоса.

— Ложись!

Мы легли между ящиками. Над штабелем прошёл осколочный свист. Что-то деревянное треснуло, на спину посыпалась щепа.

Тишина после залпа держалась недолго.

— Встали. Работаем.

Между разрывами мы успевали вытащить четыре ящика. После четвёртого я бросал всё и укладывал людей. Батарея могла сменить темп в любую секунду, но другого счёта у нас не было.

Я взял очередной ящик за окованный угол. Металл обжёг сразу. Кожа осталась на железе. Я сунул руку под мышку и ухватился правой.

— Дай сюда, — сказал Тюрин.

— У тебя рукавицы горят.

— Уже нет.

Он забрал ящик. Рукавицы у него действительно больше не горели — просто дымились. На мостках орал Синицын:

— Носилки назад! Назад, тебе говорят! Ящики вниз!

С откоса теми же словами гремел Митька. Его было слышно лучше артиллерии.

Один тыловик полез против движения с чемоданом. Синицын вывернул чемодан у него из рук и швырнул на берег. Тыловик кинулся следом. За ним развернулись носилки. Пробка дрогнула.

Старшина подхватил первым.

— Раненых вверх! — прохрипел он. — Паром разгружать! Живо!

Люди на мостках наконец пошли в одну сторону.

И тут по ним ударили снизу по течению.

Короткая очередь прошила будку, сбила с мостков пустые носилки и врезалась в борт парома. Все снова легли. Стреляли от разбитого лодочного сарая, шагов с сорока. Вспышка мелькнула у земли и сразу пропала.

Не батарея. У сарая двигались трое. Один держал мостки автоматом. Второй полз к штабелю с сумкой. У третьего из-за пояса торчали колотушки. Пока мы считали разрывы, они подошли вдоль берега и теперь добавляли к артиллерии ручную работу.

Из темноты вылетела колотушка. Она ударилась о край мостков, закрутилась и упала между досками в воду. Взрыв поднял чёрный фонтан. Паром качнуло у свай.

— Тюрин, Ерёмин — разрыв не бросать! Синицын — держи мостки! Митька, ко мне!

Обрез лежал у мин. Я подхватил его правой рукой. Левая горела под мышкой, пальцы не сгибались. Что ж я так неосторожно-то?

До сарая тянулась полоса берега, закрытая штабелем от улицы и открытая от воды. Мы с Митькой спустились по откосу и пошли вдоль самой кромки. Вода сразу набралась в сапоги. Над головой стучали пули: автоматчик всё ещё держал мостки и не видел нас за ящиками. Пока он делал свою работу правильно, мы успевали сделать свою.

У конца штабеля пришлось лечь. Дальше оставались перевёрнутая лодка, пять шагов голого песка и сарай. За лодкой шевельнулась каска. Второй немец тащил к причалу сумку с подрывным зарядом. Третий держался у стены с гранатами за поясом.

Я показал Митьке на сарай, потом на себя и два пальца. Он перехватил винтовку и прижал её к песку так крепко, будто собирался задушить.

Автоматчик высунулся снова. Я перебежал до лодки и упал за кормой. Пули прошли над прежним местом. Немец с зарядом обернулся на звук и сделал два шага ко мне.

Я поднялся из-за лодки и выстрелил правым стволом.

Картечь ударила его в грудь. Сумка выпала, немец сел рядом с ней и завалился на бок.

Автоматчик развернул оружие. До него было шагов пять. Я нажал второй спуск. Немца бросило внутрь сарая, очередь ушла в крышу.

Третий уже выдёргивал гранату. Митькина винтовка хлопнула с берега. Немец дёрнулся, но устоял. Митька передёрнул затвор быстрее, чем я ожидал, и выстрелил ещё раз. Граната упала рядом с хозяином.

— Ложись!

Мы вжались в песок. Сарай тряхнуло. Из двери вылетели доски и немецкая каска.

Несколько секунд никто не двигался. Потом от мостков донёсся сиплый старшинин мат. Значит, свои были живы.

Я переломил обрез. С горячими гильзами одной рукой не справился. Митька подполз, выдернул обе, достал из моего подсумка патроны и вставил новые.

— Там ещё есть? — спросил он, запирая стволы.

— Если есть, сейчас придут.

Никто не пришёл.

На бой ушло меньше минуты. За это время огонь съел ещё два ящика. Над штабелем уже торчал Тюрин и махал нам ломом: хватит воевать, штабель сам себя не растащит.

У сарая лежали трое. У одного — автомат, у второго — заряд, у третьего осталось две гранаты. Синицын добрался до них раньше, чем старшина успел прислать людей. Осмотрел заряд, автомат, гранаты и покачал головой.

— За нашими минами шли.

— Не дошли.

— Плохо за грузом ходят, — решил он. — Без тары.

Потом взялся за ремень подрывной сумки.

— Поставь.

— Так добро же.

— Ты знаешь, как оно устроено?

— Не целиком.

— Вот и не узнавай по частям.

Подошедший старшина отнёс заряд за песчаный бугор и велел позвать сапёра. Синицын проводил сумку таким взглядом, будто у него на глазах увели собственную корову. Автомат и гранаты он всё-таки отстоял: обычное казённое имущество, только надписи не по-нашему. С казённым добром Синицын управлялся лучше, чем с людьми.

С парома снова потекли ящики, цепочкой, из рук в руки. Когда палуба опустела, старшина развернул движение. На паром понесли раненых.

Мы выломали из штабеля ещё два ряда. Между огнём и минами появился чёрный проход. Пламя дошло до края, лизнуло торчащую доску и осталось на месте: дальше гореть было нечему.

Ерёмин присел у прохода, посмотрел сквозь дым.

— Выстоит.

Я тоже посмотрел. До мин было четыре пустых ящичных места.

— Выстоит, — согласился я.

Только тогда попробовал разогнуть пальцы левой руки. Они не послушались.

К рассвету батарея замолчала. Паром ушёл от берега. В штабеле догорали сухари. Синицын пересчитал обугленные катушки, выругался и начал считать снова. Мины остались целы.

Старшина нашёл меня у воды. Говорить он теперь мог только шёпотом.

— Покажи.

— Что?

— Как развести.

Он принёс дощечку от ящика и химический карандаш. Я начертил мостки, стрелки и две очереди на берегу. Старшина смотрел внимательно, один раз остановил меня и переставил место для раненых выше по склону: там было ближе к санитарной палатке и не мешали машины.