Сталинград (СИ) - Смолин Павел - Страница 16

— Витёк, он сдаётся!

Двенадцать человек. Шесть ящиков. Три километра в один конец, из них тридцать метров ползком по трубе. Впереди — открытое место под пулемётами, и обратно тем же путём. Конвоир — это минус один стрелок из двенадцати, и это если пленный пойдёт молча. А он не пойдёт молча: у него трясутся руки, он в панике, и в трубе он или закричит, или встанет.

Оставить его тут — значит, через десять минут здесь будет полвзвода, и они будут точно знать, куда мы ушли.

— Комм хер, — махнул я немцу.

Бойцы расслабились, Митька разулыбался, немец пошёл к нам.

— Мужики, мы его с собой взять не можем, — тихо сказал я своим. — У нас груз и по немцу под каждым камнем. И стрелять сейчас тоже нельзя, поэтому стоим спокойно.

Мелко шагающий немец начал робко улыбаться и что-то рассказывать.

Ужасно.

— Как не можем? — спросил Грачёв. — Пусть ящик тащит, а рот ему заткнём.

— Подумай, у тебя же хорошо получалось, — предложил я.

— Витёк, может, не надо? — жалобно спросил Митька.

— Тут из двух зол, Мить, — поморщился я. — Паршиво очень, видишь — руки трясутся? — Я показал на и впрямь подрагивающие руки. — Никогда безоружных не резал, и начинать знаешь как неохота?

Немец дошёл до нас, я отвёл взгляд от его улыбки и ударил ножом в сердце.

Бойцы молчали. Я опустил тело и, не глядя, выдернул нож, машинально вытерев его о труп. Паршиво, когда лазейки нет.

— Всё, идём, — махнул я.

Бойцы зашевелились, Грачёв остался стоять.

— Грачёв. Если придумаешь как — приходи и скажи. Я серьёзно. Придумаешь — в следующий раз сделаем по-твоему.

Он отвёл взгляд. Бартош поднял свой ящик, взвалил на плечо и пошёл первым, ни на кого не глядя. Через пяток секунд пошли все.

В трубе, уже на обратном пути к воздуху, Митька пристроился ко мне сзади и завёл вполголоса:

— Витёк. А ты… это… часто так?

— Как?

— Ну… которые сдаются.

— Ты дурачок? Мы с тобой с первого дня здесь на глазах друг у дружки. Кого я в Тельме в плен взять мог?

Пацан надулся и ушёл.

Элеватор мы увидели уже на подходе, в сером свете перед рассветом. Я смотрел на открывшуюся нам громадину и думал о том, что схема не передаёт и толики всего этого.

Элеватор был огромный — тяжёлый, бетонный, с рядом слепых силосных башен, и над ним стоял дым, который шёл изнутри, из самого тела здания, ровными струями из разбитых окон верхних этажей, будто оно курило.

— Горит? — шёпотом спросил Грачёв.

— Зерно горит, — объяснил проводник. — Который день. Внутри его тыщи тонн, оно тлеет и не гаснет. Там дышать нечем.

Вокруг элеватора всё было перепахано. Земля, битый бетон, воронка на воронке, и повсюду — я насчитал за минуту четыре — стояли сгоревшие танки. Немецкие.

Наши здесь засели крепко.

— Ну, — проводник поправил лямку. — Дальше бегом, тут нас почти видно.

Внутрь мы попали через пролом в цоколе. Дышать здесь было нечем. Сладковатый густой дым не поднимался, а стоял слоями; ело глаза, першило в горле. Через три минуты я закашлялся так, что не мог говорить.

Здесь было темно и одновременно светло. Через проломы в стенах и перекрытиях бил утренний свет. Лучи стояли в дыму столбами, между ними лежала непроглядная чернота.

И главное: здесь не было комнат. Всё, что помогло пережить последнюю неделю, — дверь, косяк, петли, метр от створа, мёртвый угол — не работало. Только галереи, площадки, переходы, бетонные лестницы без перил и колоссальные пустоты внутри силосов, куда можно упасть и лететь довольно долго.

Здесь воевали по вертикали, а я очень не люблю вертикали.

Командовал в элеваторе почему-то моряк. Он был в бушлате поверх тельняшки, чёрный от дыма, с обмотанной тряпкой головой, и звания я у него не разглядел — да он его, кажется, и сам уже не помнил.

— Патроны? — спросил он вместо приветствия.

— Четыре ящика. И гранаты. И вода.

— Вода⁈

Он уставился на канистры, потом на меня. Молча снял с головы тряпку, вытер лицо — без эффекта — и сказал куда-то в сторону:

— Мужики, воду принесли!

Из темноты стали появляться люди. Их было немного, гораздо меньше, чем я ожидал. Чёрные, обгорелые, с треснувшими губами. Они не бросились к канистрам и не толкались. Они подходили по одному, каждому наливали в крышку — в крышку, не в кружку — и человек выпивал и отходил.

Митька смотрел на это круглыми глазами.

— А чего они… — начал он.

— Молчи, — оборвал его я.

Моряка звали Гнатенко. На обстановку у него нашлось две минуты.

— Немец внизу, немец сверху. Внизу — в первом ярусе, с южной стороны, вон там, слышишь? Сверху — на галерее, они туда позавчера залезли, мы их оттуда сбили, а вчера они опять залезли. Между нами — четвёртый ярус, там наши. Воды нет. Жратвы нет. Патроны кончились час назад, теперь есть, спасибо.

— Сколько вас?

Гнатенко посмотрел на меня.

— Хватит, — ответил он.

Я не стал переспрашивать.

— Ваши остаются? — спросил он.

Тут я замялся. Приказ был — доставить и вернуться. Про «остаться» в нём ничего не говорилось.

— Мы доставили, — ответил я. — Приказано вернуться.

— Так возвращайтесь. Только не сейчас. Сейчас светло. Днём отсюда не выйдешь.

Я пошёл расставлять своих по позициям.

Немцы полезли часов в девять. Они шли снизу, с южной стороны, по бетонной лестнице, которая поднималась от первого яруса ко второму широкими маршами. Лестница простреливалась сверху — с площадки, где сидели моряки с пулемётом — и немцы это знали, поэтому не бежали, а работали: подавляли площадку огнём, кидали гранаты вслепую, на подъём, и лезли под разрывами.

Граната, брошенная вверх, возвращается — такая вот здесь была особенность. Не всегда, но достаточно часто, чтобы это перестало быть теорией. Немец кидал снизу, граната стукалась о ступень или о бетонную балку и падала обратно, к нему же, и он орал, панически залегая куда придётся.

А наши гранаты, брошенные вниз, обратно к нам не возвращались.

— Гранаты вниз! — заорал я своим. — Только вниз! Вверх не кидать!

Это оказалось самым полезным, что я сказал за весь тот день. Мы держали второй марш вчетвером: я, Тюрин, один из моряков и Грачёв, который вцепился в винтовку и стрелял вниз, в дым, по вспышкам и, возможно, попадал.

Немец вылез из-за поворота марша в трёх метрах — снизу вверх, лицом ко мне — и я успел подарить ему заряд картечи из обреза.

После выстрела лестница стала колоколом. Отражённое бетоном эхо мощно ударило по черепу, и пару секунд я не понимал, где верх, а где низ. Тюрин схватил меня за шиворот и оттащил на площадку. Я убрал обрез и взялся за трёхлинейку, как все нормальные люди.

К полудню пришла жажда. Мы принесли две канистры на весь гарнизон, и они кончились к обеду. В горящем зерне, в дыму, в бетонной коробке, где температура была как в бане, человек теряет воду с каждым выдохом. Губы у всех потрескались и кровили. Разговаривать было больно.

Про воду я вспоминал каждые сорок секунд. Пятьдесят пять лет жизни, тридцать лет службы, командировки в места, где она была роскошью, ничего не меняли. Тело двадцатилетнее — требует. Голова умеет только считать.

— Витёк, — прохрипел Митька. — А Волга-то где?

— Километра два, — я показал подбородком на восток.

— Так это ж рядом!

— Ага, — согласился я. — Два километра через Сталинград, с открытыми местами, где на каждом шагу по роте немцев.

Митька решил потерпеть. Один из моряков к вечеру всё же пошёл. С четырьмя флягами. Вернулся с тремя — четвёртую пробило. Ему налили первому, и он отказался: из Волги напился.

Сафонов сидел у стены на площадке третьего яруса, привалившись к бетону, и сворачивал самокрутку — руки у него дрожали от усталости, табак сыпался мимо, он ругался и начинал заново.

— Товарищ ефрейтор, — сказал он мне. — Прикурить не будет?

— Сейчас найду.

Я потянулся за трофейной зажигалкой, и в этот момент за спиной ударило, а по площадке хлестнуло бетонной крошкой. Когда я поднял взгляд, Сафонов сидел так же, привалившись, только самокрутка лежала у него на коленях, целая и уже свёрнутая.