Авангард (ЛП) - Халле Карина - Страница 77

— До того, как я влюбилась в тебя, ты чёртов идиот!

Слова повисают в тишине между нами.

Выражение его лица на секунду меняется. Трещина в этом ледяном пламени, позволяющая увидеть что-то сырое и раненое, прежде чем оно снова закрывается.

— Чёртова ложь, — шипит он, но в его голосе теперь меньше уверенности. — Всё, что ты говорила мне, было ложью.

— Не всё, — я удерживаю его взгляд, желая, чтобы он увидел за шпионкой настоящую женщину. — Миссия была реальной. Прикрытие было реальным. Но то, что я чувствовала — что чувствую — это тоже реально.

— И я должен в это поверить? — спрашивает он с едким смешком.

— Не знаю, — мой голос дрожит. — Не знаю, во что ты должен верить или во что хочешь верить. Но я говорю тебе правду.

Он смотрит на меня долгое мгновение, что-то нечитаемое мелькает в его глазах.

Его рука резко выскакивает и смыкается на моём горле, слегка сжимая — напоминание о том, что он может сделать.

О том, что он уже сделал.

Внезапно я слышу голос Байо в ухе:

— Э-э, Мия, я только что уловил конец разговора. Ты в порядке?

Я замираю.

Нейт замирает. Его ноздри раздуваются.

Он это услышал.

Он услышал Байо!

— Что это? — рычит Авангард, его внимание приковано к моим серьгам, пока Байо снова зовёт меня по имени.

— Мия, ты меня слышишь?

До Авангарда доходит, что мои серьги — это средства связи, что люди слушали меня каждый раз, когда я их надевала. Его лицо искажается так, как я даже не могла себе представить. Он словно превращается в кого-то другого.

Он вырывает серьги, едва не оторвав мочки ушей. Я вскрикиваю от боли, поднимаю руки к ушам, а он берёт серьги и кладёт их в рот, проглатывая.

Какого чёрта?!

Я смотрю на свои руки, на кровь, сочащуюся из пульсирующих мочек, но ему, похоже, нисколько не жаль — он проглатывает ещё раз для надёжности.

Он съел мои средства связи!

— Ты пойдёшь со мной, — цедит он. — И ты расскажешь мне всё. Каждую ложь. Каждый отчёт. Всё, что ты знаешь обо мне, о «Глобал Динамикс» и о том, какое отношение они имеют к российскому торговцу.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, потому что отказываться отвечать на вопросы — это то, для чего я была рождена.

Он улыбается, но это не его улыбка — не та, что морщит уголки глаз, что заставляет меня чувствовать себя замеченной и желанной. Нет, эта улыбка вызывает страх в самых костях.

— Тогда мы узнаем, что произойдёт, когда ты зайдёшь за черту моего терпения.

Я вижу, как его рука движется к часам. Я знаю, что будет — читала характеристики его техники, знаю о функции транквилизатора — но знание не помогает. Я слишком медленная, слишком раненая и слишком разрушена взглядом в его глазах, чтобы двигаться.

Дротик попадает мне в шею.

Препарат действует мгновенно.

Мир кренится. Его лицо размывается. Я чувствую, как падаю, а потом его руки обнимают меня, ловят, поднимают к груди, словно я ничего не вешу.

Словно я что-то ценное.

Словно я то, что он хочет сохранить.

А потом тьма поглощает меня целиком.

Я прихожу в себя, лёжа на незнакомых простынях, с головной болью, которая ощущается как худшее похмелье, умноженное на миллион.

На мгновение я не понимаю, где нахожусь. Вижу белый потолок и серые стены. Окна от пола до потолка с умным стеклом, приглушённым до почти полной непрозрачности, за которым город кажется размытым пятном света. Всё дорогое, минималистичное и с знакомым мужским запахом, который я успела полюбить.

Его пентхаус. Должно быть, я где-то в его пентхаусе.

Воспоминания обрушиваются на меня — спор, дротик, его руки вокруг меня — и я резко сажусь, сердце колотится, сканируя помещение.

Комната пуста.

Это не та спальня, которую я помню, не его. Это одна из гостевых комнат. Мебель скудная, но дорогая. Две двери, массивные.

Заперты, конечно. Одна ведёт в небольшую ванную с туалетом, раковиной и душем — там ничего, что можно было бы использовать как оружие. Хотя, наверное, я могла бы попытаться оторвать металлическую лейку душа. Если бы меня схватил кто-то другой, я могла бы что-то придумать с металлическим шлангом. Могла бы задушить кого-то этим, как гигантской гарротой. Но речь идёт об Авангарде, самом могущественном человеке в мире, и он сломал бы всё это одним сжатием кулака. И меня заодно.

Я подхожу к окнам. Тоже заперты, умное стекло не реагирует на прикосновения. Ищу вентиляцию, слабые места в стенах, что-нибудь, что могло бы дать возможность сбежать. Ничего. Комната подготовлена профессионально, намеренно, словно кто-то тщательно продумал, как сдержать человека, знающего все способы побега.

Потому что он не глуп. Он просто в ярости.

Моя тактическая форма исчезла. Кто-то — он — переодел меня, пока я была без сознания, так что на мне только чёрный топ, лифчик и трусики, которые я носила под одеждой. Мысль о его руках на моём теле, пока я была беспомощна, оставляет неприятный привкус во рту.

Я осматриваю себя на предмет травм. Раны со склада обработаны — синяки перебинтованы, порезы очищены, плечо зафиксировано в надлежащей повязке. Кто бы это ни делал, он знал, что делает.

Щёлкает замок.

Я поворачиваюсь, принимая защитную стойку, несмотря на боль, и наблюдаю, как открывается дверь.

Авангард заполняет проём.

Он изменился с прошлой ночи — принял душ, оделся в свежую футболку и джинсы, выглядит почти нормально, если не присматриваться. Но я присматриваюсь. Не могу иначе.

И то, что я вижу, заставляет кровь стынуть в жилах.

Потому что это он, и в то же время там ничего нет.

Только пустота.

— Ты проснулась, — говорит он равнодушно. — Хорошо. Нам нужно многое обсудить.

— Я твоя заложница?

— Если хочешь так это называть. Я предпочитаю «пленница».

Я с трудом сглатываю. Это намного хуже.

Он кивает на меня:

— Твои уши выглядят намного лучше. Прости за это.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь мочек. Они покрыты коркой там, где раньше были серьги, и немного пульсируют. До сих пор не могу поверить, что он вырвал их, а потом проглотил. Я не могу поверить ни во что из этого.

— Ты должен меня отпустить, — тихо говорю я.

— Нет, — говорит он, потирая подбородок. — Нет, я так не думаю.

— Нейт…

— Ты больше не имеешь права называть меня так, — он заходит в комнату, закрывая за собой дверь. Замок щёлкает с мягким звуком. — Сейчас для тебя я — объект. Цель. Предмет наблюдения.

— Это не…

— На кого ты работаешь?

Вопрос прямой. Он допрашивает меня.

Я молчу.

Его челюсть напрягается.

— На кого ты работаешь?

Тишина наполняет комнату.

— В чём заключается твоя миссия?

Я удерживаю его взгляд и ничего не выдаю.

— Что ты докладывала обо мне?

Тишина затягивается. Я вижу, как что-то меняется в его глазах — разочарование перерастает в ярость.

— Думаешь, молчание тебе поможет? — он делает шаг ближе. — Думаешь, я не найду способ заставить тебя говорить?

Я сохраняю ровный голос, пряча эмоции обратно в ящик.

— Думаю, ты можешь попытаться.

Его ноздри раздуваются.

— Хорошо, — теперь он ближе, мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Давай попробуем по-другому. Что было настоящим? Между нами. Монтана. Статуя. Хоть что-то из этого?

На этот вопрос я хочу ответить. Боже, я хочу ответить так сильно, что у меня болит грудь. Но не могу. Потому что если начну говорить — если дам ему хотя бы ниточку — он потянет, пока всё не распадётся.

Поэтому я молчу. Это единственный способ, который я знаю. Я проходила через худшее и должна быть твёрдой как сталь, чтобы выжить.

Он смотрит на меня, ожидая ничего, и что-то ломается в его выражении лица.

— Ничего? — его голос опускается до чего-то отчаянного. Опасного. — Тебе нечего сказать обо всём этом?