Авангард (ЛП) - Халле Карина - Страница 51

А теперь эта британка разбирает его на части — по одному поцелую за раз.

Джулия не верила в ревность. Это непродуктивная эмоция, слабость, от которой она избавилась много лет назад вместе с сентиментальностью и сомнениями. То, что она чувствовала, наблюдая, как Авангард думает о ком-то другом, не было ревностью.

Это была всего лишь… собственническая озабоченность, естественная реакция создателя, наблюдающего, как кто-то, не понимающий, к чему прикасается, небрежно обращается с его творением.

Джулия увеличила нейронный поток, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются. Скопление привязанности продолжало расти, но теперь появилось что-то ещё — новая нить активности, тёмная и настойчивая, обвивающая светлые участки, словно лиана, душащая дерево.

Одержимость и агрессия, переплетённые воедино.

Ей следовало бы встревожиться. И часть её действительно была встревожена. Но другая часть — учёный, архитектор, женщина, посвятившая свою жизнь изучению пределов человеческого усовершенствования, — была заинтригована.

Как далеко он зайдёт? Насколько сильно он сможет чувствовать, прежде чем эти чувства его сломают? И что появится из обломков, когда (если) это случится?

— Покажи мне, — прошептала она экранам, данным, человеку, который не знал, что за ним наблюдают. — Покажи мне, кто ты на самом деле.

Тьма на его нейронной карте пульсировала, словно в ответ.

Джулия устроилась поудобнее, чтобы продолжить наблюдение.

ГЛАВА 22

МИЯ

— Так, давай проясним, — говорит Байо, откидываясь на стуле и скрещивая руки на груди. — Ты вернулась в его пентхаус. Провела там ночь. Без связи.

— Я отчиталась перед тобой, прежде чем поехать, — стараюсь говорить ровно. — Позвонила из отеля, как ответственный взрослый человек.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку:

— А потом ты отключила всё и пропала на четырнадцать часов.

— Я сохраняла легенду. Легенду журналистки. А она требует заниматься журналистской работой — проводить длительные интервью и писать материалы, — я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — За одну ночь я получила больше информации, чем мы собрали за две недели наблюдения.

Формально это правда. Между… э-э… другими занятиями Авангард много о чём рассказывал, в том числе о «Глобал Динамикс». Если сложить это с тем, что Джулия рассказала и показала мне во время экскурсии, понемногу начинает вырисовываться картина. Правда, что именно она собой представляет, я пока не понимаю.

В любом случае час назад я поделилась с Байо и Кэт той частью информации, которая важна для миссии.

А остальное… то, как он обнимал меня после, слёзы, которые я не могла остановить, то, как он слизывал соль с моих щёк, словно моя печаль была чем-то бесценным… это я оставила при себе. Это их не касается. В нашей работе каждый знает только то, что ему положено.

— Она не ошибается, — подаёт голос Кэт, сидящая у окна. Большую часть разбора она молчала, наблюдая за мной своими стальными глазами, которые ничего не упускают. — Одна только информация о нейронном импланте оправдывает риск. Если у них действительно есть механизм самоуничтожения, встроенный в него…

— Тогда он ещё опаснее, чем мы думали, — заканчивает за неё Байо. — Или, наоборот, более контролируемый. Смотря с какой стороны посмотреть.

— И то, и другое, — говорю я. — Он и то, и другое.

В конспиративной квартире повисает тишина. Послеобеденный свет пробивается сквозь грязные окна, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Где-то снаружи завывает сирена и затихает вдали, и я задумываюсь: надел ли Авангард свой костюм, откликаясь на вызов? Он не может быть везде одновременно.

— Ты с ним переспала, — внезапно произносит Кэт.

Мне кажется, это и так очевидно.

— Ну и что?

— И что дальше?

— Что «и что дальше»? Дело сделано. Произошло. Ура, Мия больше не девственница. Послушайте, я не собираюсь извиняться за то, что использую все доступные мне инструменты для выполнения миссии.

— Инструменты, — Кэт кривит губы, а Байо усмехается. — Теперь это так называется?

Я чувствую, что на меня наезжают, и мне совсем не смешно.

— Чего вы от меня хотите? — я встаю, внезапно ощутив беспокойство, и подхожу к окну, глядя на город: дождь, который шёл раньше, сменился моросью. — Сказать, что это была ошибка? Ладно, это была ошибка. Сказать, что мне следовало держаться на расстоянии? Возможно. Сказать, что я утратила объективность? — я поворачиваюсь к ней. — Нет, не утратила. Зато я ближе к истине, чем кто-либо до меня. Так что скажите мне — каков план?

Кэт долго изучает меня, словно взвешивая все варианты.

— План, — медленно произносит она, — в том, чтобы ты сохраняла ясность ума и помнила, зачем ты здесь. Ты не его девушка. Не его возлюбленная. Ты оперативник, собирающий информацию о потенциальной угрозе национальной безопасности, — она делает паузу. — Ты сможешь это сделать?

— Да.

— Сможешь смотреть ему в глаза и лгать? Использовать против него то, что он тебе рассказал? Уйти, когда миссия будет завершена, и никогда не оглядываться назад?

Эти вопросы вонзаются, как стрелы, попадая в уязвимые места, о существовании которых я и не подозревала.

Я открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов.

На долю секунды я будто снова в его постели. Серый утренний свет льётся сквозь окна пентхауса. Его рука чертит ленивые узоры на моём бедре, а я притворяюсь, будто сплю, — потому что не знаю, как быть бодрой рядом с кем-то, не знаю, какое выражение должно быть у моего лица, когда я не играю роль.

Он целует моё плечо. Нежно. Почти рассеянно. Словно это самая естественная вещь на свете.

И я ощущаю, как внутри что-то сдвигается. Тупая боль от того, что дверь распахивается после долгих лет. Ужас от того, как свет проникает туда, где привыкли выживать в темноте.

— Да, — говорю я, и голос не дрожит, потому что я действительно так думаю.

Просто жаль, что от этой искренности на душе так погано.

Кэт ещё мгновение удерживает мой взгляд. Потом кивает — она видит правду.

Что, несмотря на то что последние двадцать четыре часа меня буквально разрывало на части из-за живого божества, я всё ещё безжалостная шпионка под всей этой оболочкой. Я всё ещё агент УСО, готовая приступить к исполнению обязанностей.

Впрочем, это не значит, что я от этого в восторге.

— Тогда действуем по плану. Но, Мия… — она подходит ближе и понижает голос. — Что бы ты ни чувствовала, что бы, как тебе кажется, ни происходило между тобой и этим мужчиной — то, что выходит за рамки секса, — похорони это. Зарой чертовски глубоко. Потому что, когда всё закончится, произойдёт одно из двух: либо он невиновен, и тебе придётся жить с тем, что ты с ним сделала, либо он виновен, и кому-то придётся его устранить. И этим кем-то должна быть ты, — её взгляд впивается в мой. — В любом случае чувства только всё усложнят.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она неправа. Хочу сказать, что мои чувства к Авангарду, — и то, что начинает во мне просыпаться, то, что, кажется, я уже не в силах остановить, — не слабость. Что, возможно, впервые за долгие годы я ощущаю себя по-настоящему живой.

Может быть… вообще впервые в жизни?

Но я не говорю этого. Потому что она права, и мы обе это знаем.

— Принято, — вместо этого произношу я.

— Хорошо. — Она отступает, и голос её снова звучит в обычном тоне. — А теперь иди напиши что-нибудь в журналистском стиле. Твоя легенда сама себя не поддержит.

Спустя двадцать минут я покидаю конспиративную квартиру. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, лёгкая морось оседает на плечах, пока я иду по улице. До Хэллоуина осталась неделя — город утопает в украшениях, а в воздухе витает сладкий запах карамельной кукурузы.

Я думаю о том, каково было жить здесь в Мрачное Десятилетие. Если не считать моего краткого визита в самом начале, я наблюдала за происходящим лишь через репортажи зарубежных журналистов — единственных, кто мог говорить правду, — и читала рассылки тех, кто был в подполье. Я знаю: несмотря на крах экономики и обесценивание доллара, на то, что работу у людей забрали ИИ и роботы, несмотря на сегрегацию, ужас на улицах и едва не вспыхнувшую на территории США гражданскую войну, порой всё казалось… почти нормальным.