Авангард (ЛП) - Халле Карина - Страница 111

— Оливер был таким же, как ты, — тихо, почти шёпотом говорит отец. — Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым — ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.

Кровь отливает от лица. Я подозревала — всегда подозревала, — но услышать подтверждение совсем другое дело.

— Сделали что? — мой голос срывается, становится громче. — Что ты с ним сделал?

Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.

— Пап? — в моём голосе дрожь.

Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы — такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз — он сам.

— Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, — голос у него ломается. — Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.

Он тяжело сглатывает.

— Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…

— Пап. — Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. — Что ты сделал?

Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.

Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам — и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.

— Чёрт возьми, — выдыхает он.

— Что такое?

Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.

— Пап, что там? Что с Нейтом?

Он оборачивается ко мне — и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.

— Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.

И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.

— Какая теория? — кричу я, но он уже не слышит.

Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору — в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.

— Что происходит? — спрашивает он. — Эта штука начала издавать какие-то звуки…

Отец уже у главного пульта — выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.

— Доктор Ривз, — голос Нейта звучит жёстче. — Что вы обнаружили?

Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.

— Пап, — говорю я. — Скажи нам. Что с ним не так?

Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.

— С тобой всё в порядке, — тихо произносит он. — По крайней мере, с моей точки зрения.

— Тогда что…

— Нам нужно провести более инвазивное обследование. — Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. — Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.

Глаза Нейта расширяются.

— Под поверхностью чего?

Отец молчит.

— Под поверхностью чего? — повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.

Он переводит взгляд на Нейта.

— Какой у тебя болевой порог?

ГЛАВА 49

АВАНГАРД

Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я — задача, которую надо решить.

Какой у меня болевой порог?

— Довольно высокий, — осторожно отвечаю я. — А что?

— Потому что мне нужно сделать кое-что болезненное, — он уже ходит по кабинету, выдвигает ящики, собирает инструменты. Скальпели. Зажимы. Какие-то острые штуки, названий которых я не знаю. — Сканы показывают нечто такое, что я должен подтвердить. То, что нельзя подтвердить, не увидев… ну, напрямую.

— Напрямую увидеть что? — голос у меня становится выше.

Он не отвечает.

Мия стоит в дверях — бледная, взгляд мечется между мной и отцом.

— Пап, — говорит она. — Что происходит? Что ты увидел?

— Я всё объясню. Но сначала мне нужно убедиться, — Джеймс снова поворачивается ко мне, в руке у него шприц. — Это местный анестетик. Он обезболит участок, но ты всё равно будешь чувствовать давление, возможно, какой-то дискомфорт. Могу дать что-то посильнее, если хочешь пройти процедуру без сознания.

— Без сознания для чего?! — теперь в моём голосе уже откровенная резкость. — Ты не будешь ничего резать, пока не скажешь, какого чёрта ты ищешь!

Джеймс замирает. Кладёт шприц. Снимает очки и протирает их о халат — нервная привычка, которую я уже успел заметить.

— Сканы показывают аномалии, — медленно произносит он. — В структуре костей. В нейронных путях. В твоём… клеточном составе.

— Какие ещё аномалии?

— Таких я никогда не встречал в человеческом теле.

Я качаю головой.

— Это не должно тебя удивлять. Я — генетически модифицированный. Я не похож ни на одного другого человека в этом мире.

— Я это учитывал, Нейт, но…

Брови у меня взлетают вверх, раздражение накатывает волной.

— Но что?

— Я учёл всё это, — Джеймс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то похожее на жалость. Точно такой же взгляд был у того мужчины с усами. — Но тут есть что-то ещё. Что именно — я пока не знаю. Но собираюсь выяснить. Если ты позволишь.

Я думаю обо всех тестах, которые Джулия проводила надо мной годами. О сканах, анализах крови, обследованиях, результаты которых мне никогда не показывали. Я всегда считал, что это рутина: контроль моих способностей, проверка, нормально ли я функционирую. Но что, если всё было не так?

Что, если она всё это время что-то от меня скрывала?

— Ладно, — слышу я собственный голос и закатываю рукав. — Делай.

— Подожди, — вмешивается Мия. — Может, это то, что Нейту вообще не положено знать.

— Неважно. Если мне не положено знать что-то о собственном теле, значит, я тем более должен это узнать, — твёрдо смотрю на неё, удерживаю взгляд, пока она не сдаётся.

Джеймс кивает.

— Я надеялся, что ты так и подумаешь. Теперь ложись. Я сделаю надрез на предплечье. Совсем небольшой. Ровно такой, чтобы увидеть, что находится под поверхностными тканями.

У меня кровь стынет в жилах. Что ещё может скрываться под поверхностными тканями?

Я откидываюсь на смотровом столе, хотя ненавижу это чувство уязвимости. Джеймс подходит со шприцем, я ощущаю укол иглы, а потом по левому предплечью растекается онемение. Пусть у меня и невероятно высокий болевой порог, я благодарен за то, что анестезия на меня всё ещё действует.

— Чувствуешь это? — он надавливает пальцем на кожу.

— Вроде да. Чувствую давление, но не саму боль.

— Хорошо. — Он берёт скальпель. — Постарайся не двигаться.

Мия подходит ближе, её рука находит мою с другой стороны. Пальцы у неё холодные, слегка дрожат, и я один раз сжимаю их — безмолвное послание, что со мной всё в порядке. Что бы ни случилось, я в порядке.

Сейчас мне нужно в это верить.

Скальпель касается кожи. Я чувствую давление — как и говорил Джеймс, — но боли нет. Я слежу за его лицом, за сосредоточенностью в глазах, за тем, как хмурится его лоб, пока он делает надрез всё глубже.

А потом выражение его лица меняется.

— Боже мой, — выдыхает он.

— Что? — Мия подаётся вперёд, пытаясь разглядеть. — Что там?

Джеймс не отвечает. Он смотрит на мою руку с выражением, которое я не могу расшифровать: ужас, восторг — а может, и то и другое сразу. Он берёт набор расширителей, раздвигает края надреза пошире.