Авангард (ЛП) - Халле Карина - Страница 103

— Стой здесь. Одну минуту.

Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру — не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом — к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.

Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей — у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.

Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, — сгорбившись, обхватив себя руками.

— Пойдём. — Я снова поднимаю её на руки — она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. — Я отнесу тебя внутрь.

Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.

— Ты сможешь стоять?

Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.

— Ладно. Ладно, меняем план. — Делаю глубокий вдох. — Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Она смотрит на меня одним здоровым глазом — второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, — и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.

Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс — словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах — отпечатки ботинок, на руках — следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.

Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.

— Ох, дорогая, — хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.

Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.

Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.

Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец — прозрачной.

— Тут есть шампунь, — говорю я хрипло. — Какой-то дорогой, модный. Ты…

— Пожалуйста, сделай это сам.

Я тяжело сглатываю и киваю, хватаю шампунь, выдавливаю немного на ладони. Потом захожу прямо в душевую кабину, не снимая костюма, мне всё равно, что он промокнет, и начинаю очень осторожно втирать средство ей в волосы. Она тихо шипит от боли, и я замираю, но она бормочет, чтобы я продолжал, — и я продолжаю. Всё это время в груди такая тяжесть, будто чья-то рука сжимает сердце: это женщина, которую я люблю, — сейчас даже сильнее, чем прежде, — и каждый её болезненный вздох напоминает, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Дышать становится невыносимо тяжело.

— Кондиционер нужно? — выдавливаю я, когда снова подвожу её под струю воды и аккуратно смываю шампунь. — Волосы немного спутались.

— Лей побольше, — отвечает она. — «Спутались» — это мягко сказано.

Она не ошибается. Хоть большая часть крови, грязи и всего остального уже смылась и кружится в сливе вместе с кровью, въевшейся в мой костюм, её волосы — настоящее гнездо. Я выдавливаю кондиционер, начинаю распределять его по прядям, действую как можно бережнее, не тороплюсь.

— Мия… — тихо произношу я, пробираясь к кончикам волос.

Она издаёт какой-то тихий звук в ответ. Когда я не продолжаю, она спрашивает:

— Да?

Мне хочется сказать ей так много, но все эти чувства мечутся в груди, неукрощённые и опасные. Я даже не знаю, как облечь их в слова, как разобрать на части и выложить перед ней. Эта женщина такая сильная, такая яростная — и такая израненная, что это ломает меня по кусочкам. Я люблю её. Правда, чертовски люблю, и эти чувства так сильны, так неудержимы, что готовы вырваться наружу. Мне хочется всё ей сказать, а потом…

Ну, что хорошего это даст нам? Сделает ли это лучше мне? Ей? Или только усугубит её состояние? Потому что если у неё и были ко мне какие-то чувства, если вообще были, они исчезли в тот миг, когда я сбросил её с крыши.

А ещё есть этот голос.

Проклятый голос никуда не делся. Сейчас он тише, почти шёпот, но он всё ещё здесь. Не приказывает, не давит — просто… присутствует. Как заноза, засевшая там, куда не дотянуться, и напоминающая о своём существовании.

Я думал, что, уничтожив пульт, избавлюсь от него. Ошибался. Думал, что Джулия поддерживала этот голос. Ошибался.

Джулия. Я знаю, что её убила Мия. Ей не нужно было мне говорить — я и так знаю. Поцеловала ли она её своими ядовитыми губами, воспользовалась ли чем-то ещё из своего арсенала или просто задушила — потому что в глубине души Мия прирождённая убийца, — но Джулия мертва.

Мне следовало бы что-то почувствовать по этому поводу. Облегчение, может быть. Или торжество. Женщина, которая десять лет управляла мной, манипулировала, использовала как свою личную боевую собаку, — она мертва. Мне бы праздновать.

Но я чувствую лишь странную пустоту.

Джулия была монстром. Я это прекрасно знаю. Она мучила Мию, приказала мне убить Кала, обращалась со мной как с вещью, а не как с человеком. Но она же была единственной постоянной величиной в моей жизни с тех пор, как умерла Эмма. Она была рядом, когда я просыпался в смятении и ужасе после того, что с нами сделали. Она помогала мне справляться с кошмарами, провалами в памяти, с минутами, когда я не понимал, что реально, а что нет. Она говорила, что я особенный. Важный. Необходимый.

Говорила, что я — её.

А теперь она лежит мёртвая на полу того комплекса, убитая женщиной, которую я выбрал вместо неё.

Я знаю, что Мия поступила правильно, что иного выбора не было, что Джулия никогда не выпустила бы нас живыми, что в конце концов она бы уничтожила меня, если бы не смогла заполучить так, как хотела. Но от этого всё не становится проще. Наоборот, всё только усложняется.

— Нейт? — тихо зовёт Мия. — Думаю, можно смывать.

Я смотрю на свои руки, которые снова и снова втирали кондиционер в её волосы, будто не могли остановиться.

— Конечно, — отвечаю я, резко возвращаясь в реальность и отпихивая клубок противоречивых чувств куда подальше. Подвожу её под струю, смываю средство, а когда она выходит из душа, я снимаю с себя остатки костюма. Мия скромно отводит взгляд, закутывается в полотенце и выходит из ванной, чтобы дать мне уединение. И мысль о том, что теперь мы, возможно, стали друг для друга чужими, ложится на душу пятном, которое не смыть никаким мылом и никакой горячей водой.

У хозяев этого коттеджа отличная аптечка первой помощи.

Выйдя из душа и обернув полотенце вокруг бёдер, я нахожу под раковиной полный набор — бинты, антисептик, пластыри-бабочки, даже несколько рецептурных обезболивающих, срок годности которых истёк два года назад, но сейчас сойдёт и это.

Мия сидит на краю огромной кровати в главной спальне, завернувшись в халат, который ей велик; с мокрых волос капает, капли стекают на воротник. Она выглядит сломленной. И в каком-то смысле трудно совместить этот образ с тем, как она пробивала себе путь из комплекса. Мне не так уж сложно уложить группу тренированных охранников, но она делала это снова и снова, превозмогая боль, которую я и представить себе не могу.

— Будет щипать, — предупреждаю я, промакивая антисептиком самые глубокие порезы.

Она вздрагивает.

— Не надо предупреждать.

— Точно. Прости. Просто…

— Хватит извиняться и просто приведи меня в порядок, — говорит она с лёгкой улыбкой.

И я пытаюсь её привести в порядок. Очищаю каждую рану, какую нахожу, стягиваю те, что нужно стянуть, бинтую те, что требуют бинта. Хуже всего с запястьями — они содраны до мяса там, где наручники вгрызлись в кожу; я аккуратно обматываю их чистой марлей, стараясь не думать о том, как эти раны появились.